Чтение онлайн

Хрящев прищурился и долго глядел молча.

– Не спорю! Вроде столпов эллинского храма... Однако на ель и кедр не променяю.

– Кто-то и порубочку произвел... только хозяйственную.

Теркин указал на не доложенную до полной меры сажень дров.

– Лесник на зиму приготовил, - заметил Хрящев, воззрившись.
– Полсажня срубил, не ведая, что хозяева будут новые. И дрова-то ольховые, - не больно поживился.

Оба разом усмехнулись и пошли вдоль берега к тому месту, где перешеек разделял два озерка. Место выдалось особенно милое, - точно ландшафт, набросанный мастером, воспитавшим свой талант и уменье на видах русской лесной природы.

Дальнейший конец второго озерка, в виде четырехугольника, весь сплошь зарос зеленью, и только ее резкий цвет и матовость не позволяли впасть в обман и принять ее за мураву.

– Плесень-то, плесень!
– громко заметил Теркин.
– Что твоя ботвинья!

– Плесень, - повторил за ним Хрящев и, взявшись рукой за мясистый добрый подбородок, усмехнулся. Вы скажете - умничает Антон Пантелеич, все под видом агрономии в ученые метит. Плесень, известное дело. И с ботвиньей сходство немалое. А тут целое море низших произрастаний. И какая в них найдется красота, ежели под стеклышком рассматривать...

Взгляды их встретились. Теркин с благодушным любопытством слушал своего лесовода и думал под его негромкую, немного слащавую речь:

"А разве он не прав, чудак-созерцатель? Урок мне отличный преподал, не желая умничать, а только любя правду. Ботвинья - для нашего брата, дешевого остроумца; плесень - для того, кто на обухе рожь молотит; а для него - чудо!"

Он уже запомнил теплое восклицание Хрящева: "все чудо!" - где прорвалось его отношение к жизни всего сущего.

Последнюю полоску света заволокло; но тучи были не грозовые, темноты с собой не принесли, и на широком перелеске, где притулились оба озерка, лежало сероватое, ровное освещение, для глаз чрезвычайно приятное. Кругом колыхались нешумные волны леса, то отдавая шелковистым звуком лиственных пород, то переходя в гудение хвои, заглушавшее все остальные звуки.

И среди этой музыки не переставал проноситься один лишь птичий звук:

– Тю-ить! Тю-ить! Тю-ить!..

Помнил его Теркин с детства самого раннего. Наверное знал мальчиком, какая птица издает его, но теперь не мог сказать. Это его как будто огорчило. Спрашивать у Хрящева он не захотел. Ему уже больше не говорилось... Весь он ушел в глаза и слух.

Замедленным, немного усталым шагом держались они левой руки. Там, по их соображениям, шла новая просека, проведенная недавно таксатором Первачом.

– Тю-ить, тю-ить, тю-ить!
– пускала все оттуда же неизвестная Теркину птица.

Он шел опять впереди. Нога его попадала то на корни, то на муравьиные шишки. Кусты лиственных пород все густели.

– Антон Пантелеич!
– окликнул он Хрящева, пробиравшегося осторожно.

– Здесь.

– Не сбиться бы нам?

– Помилуй Бог, Василий Иваныч!

Из-за колючих ветвей лесного шиповника, покрытого цветами, выглянуло широкое лицо Хрящева. В одной руке он держал что-то блестящее.

– Что это у вас?
– спросил Теркин.

– Карманный компас, никогда не расстаюсь. Мы идем правильно. Вот север. Усадьба лежит па юго-востоке. Выйти нам надо на северо-запад.

Ветер притих, а небо все еще оставалось сереньким, с разрыхленными облаками, и между ними бледная лазурь проглядывала там и сям.

Лес поредел. Под ними зачуялся покатый подъем. На небольшой плешинке выделялось округлое место, обставленное матерыми елями, похожее на шатер.

– Не угодно ли отдохнуть?.. Вон там... в гнезде?

Они присели на самой средине, где совсем плоский пень столетней ели, почернелый и обросший кругом папоротником, служил им покойным диваном.

– Я такие места гнездами называю, Василий Иваныч, - отозвался Хрящев своим особым тоном, какой он пускал, когда говорил по душе.
– Вот, изволите видеть, под елями-то, даже и в таких гнездах, всякий злак произрастает; а под соснами не было бы и на одну пятую. Рябина и сюда пробралась. Презорство! Зато и для желудка облегчительна... И богородицыны слезки!

Он говорил это вполголоса, как бы для себя.

– Чего-чего вы не знаете, Антон Пантелеич! А поглядишь на вас спервоначалу - как прибедниваетесь! Ну, вот былинка!
– Теркин сорвал стебелек с цветом и подал Хрящеву.
– Я ее с детства знаю и попросту назову, а вы, поди, наверное и по-латыни скажете...

– Уж эту-то не назвать, Василий Иваныч!.. За что же меня обучали на счет общества?

– Однако как?

– Leontodon taraxacum.

– Вот я не знаю. И не слыхал даже. А я три речи Цицерона в гимназии знал наизусть, и на какой они мне шут?

– Все нужно, Василий Иваныч.

Над самыми их головами жалобно протянулся птичий крик высоко в небе.

– Ястреб?
– вопросительно сказал Теркин.

– Ждет бури... только бури-то не будет, - с капелькой яда выговорил Хрящев, особенно не любивший хищников.

Они сидели тут молча, среди сильного гула хвои и густой травы, каждый в своих мыслях.

В лесу совсем смолкло. Зачирикали и залились птицы. Небо над ними голубело. Минут через пять вдали где-то, не то сзади, не то сбоку, начало как будто хрустеть.

Хрящев уже прислушивался к этому звуку, когда Теркин окликнул его.

– Не узнаете?
– спросил Хрящев и подмигнул.

– Порубка?

– Никак нет. Это - Топтыгин Михаил Иваныч.

– Медведь?

– Он, он!..

Глазки Хрящева ласково заискрились.

– В какую же сторону ломит?

Теркин подавил в себе беспокойство и желание встать.

– Как будто вот сюды, в эту сторону.... Да ведь он не тронет. Только его не замай. Он теперь сытый... Идет побаловаться чем-нибудь к опушке... Зверь мудрейший и нрава игривого... Травоядный! Грызун, по-ученому.

Спокойно и достолюбезно вымолвил Хрящев последние слова. Теркин вытянул ноги, подложил под голову обе руки и, глядя в ленту неба, глядевшую вниз, между высоких елей, сладко зевнул и повернулся к своему подручному.

– Тайна все, в нас и вокруг нас, так ведь, Антон Пантелеич?

– Тайна!
– с замедленным вздохом выговорил Хрящев и тоже прилег на мураву.

Веселая птичка пустила опять над ними свое: тюить, тю- ить, тю-ить!