Чтение онлайн

Александра Львовна рассказала, что была телеграмма от Никитина о том, что он завтра приезжает с психиатром Россолимо.

У Черткова были исправник и становой (к 3. приехал вице — губернатор: начинает действовать ее донос, написанный, как говорят, по просьбе …). Елизавета Ивановна вчера уехала в Паточную до понедельника к своей родственнице княгине Гагариной; в ее отсутствие они и явились. Они спросили Черткова о том, кто у него живет и чем кто занимается. Он отказался дать им какие-либо сведения. Паспорта им показали, и они, кажется, их почти все взяли с собой. Говорят, они были чрезвычайно учтивы, но все это очень неприятно. Чертков дал им оттиск своих воспоминаний в знак того, что он не питает к ним враждебного чувства, в чем они его подозревали. Потом становой спрашивал телятенского старосту, не раздавал ли им Чертков этой книжки.

Я говорил Александре Львовне, что мне нездоровится, и она сказала в Ясной, что я нездоров и не приеду. Когда я приехал, все удивились.

Л. Н. был у себя на балконе. Я пошел к нему и встретил Софью Андреевну, которая выходила от него. Она мне сказала:

— Идите к нему. Он пошел отдыхать и читает Паскаля. Он будет вам рад, но если вы почувствуете, что он хочет отдохнуть, оставьте его.

Я сказал ей, что понимаю это, и пошел к Л. Н. Софья Андреевна сейчас же пришла тоже туда. Л. Н. сказал мне:

— Я обрадовался, услыхав ваш голос приятный. Здоровье как? Вот посмотрите, вы понимаете по — французски? — и он прочел мне превосходное изречение Паскаля о болезнях и о благе, которое они приносят. Л. Н. два раза приостанавливался от слез, читая это изречение.

Мы пошли в залу, сели за шахматы. Л. Н. сказал:

— Я так привык каждый вечер: как необходимая и приятная принадлежность — ваше присутствие… Вы видели Александра Никифоровича Дунаева, приехавшего на один день в Ясную?

— Да, Л.H., видел.

Только что мы стали играть, опять пришла Софья Андреевна и предложила Л. Н. какого-то питья из воды с вареньем. Ему не понравилось, и он отказался. Она скоро ушла.

Я спросил Л.H., как он себя чувствует.

— Да нехорошо; не то что нездоров, а слаб очень, ничего не могу работать. А если б я был писателем и молодым, я бы хорошую книжку написал, психологическую, совсем художественную. Я нынче хорошо и много думал об этом.

Раздалось щелканье ремингтона. Я спросил:

— Вы ничего не работали, что ж они пишут?

— Письма. Я два довольно больших написал, одно Леониду Семенову.

Л. H. спросил меня, не знаю ли я подробностей о посещении исправником Черткова. Я рассказал ему, что знал.

— Что ваша жена, брат, невестка?

Я сказал.

— А вы все корректурами заняты? А играете?

— Очень мало: вечером к вам, днем — корректуры, зайдешь к Чертковым или от них кто-нибудь придет — и некогда.

Мы кончили играть. Л. Н. сел на кушетку и спросил:

— А где Дунаев?

Я сказал, что он внизу. Л. Н. сказал:

— Он все такой же: так подробно все рассказывает и не дает себя перебить.

Прошла по лестнице Елизавета Валериановна.

— Лизанька, это ты? — окликнул ее Л. Н.

— Я.

— А где же вы все?

— Да чай внизу подали.

— Внизу? Так пойдемте туда, — сказал Л. Н. мне. Мы пошли вниз. Когда спускались с лестницы, он махнул обеими руками и сказал:

— Софья Андреевна все плоха! Завтра два доктора приезжают, — прибавил он тихо.

Еще раньше он спрашивал меня, приедет ли Чертков, и я сказал, что он говорил, что еще сам не знает.

На лестнице Л. Н. сказал:

— Что же это Чертков? Мне его нужно. Мне хотелось бы знать, как у них, а кроме того, я получил телеграмму из Стокгольма. Они просят прислать им что-нибудь. Если нельзя послать старое, мне есть им что сказать. Я хотел бы с ним посоветоваться.

Пришли на балкон, сели за чай. Л. Н. сказал:

— Нынче утром — я возвращаюсь с прогулки и вижу: идет видный мужчина, молодцеватый такой, кланяется. Я думаю — что это за молодой человек? А это старый, милый друг Александр Никифорович.

Л. Н. рассказывал про свое письмо к Леониду Семенову:

— Я нарисовал ему такой рисунок:

— Две параллельные линии, сходящиеся в бесконечности, в Боге, это — моя и Семенова жизни. Это единение в бесконечно удаленном Боге делает нас близкими, а обозначенные пунктиром близкие соединения — общения в этой временной материальной жизни, — очень приятные, но сравнительно мало значительные, не важные.

Я сказал о Семенове, что Он добролюбовец. Л. Н. заметил:

— Да, но он сильный, хороший, значительный человек.

Л. Н. рассказывал про Семенова Дунаеву. Про рассказ Семенова, напечатанный несколько лет назад в «Вестнике Европы», Л. Н. забыл.

Потом Л. Н. с трогательным вниманием слушал длинный, скучный, с бесконечными отступлениями и вводными эпизодами рассказ Н. о вегетарианской столовой. (Л. Н. написал письмо в столовую и пристроил там ту Потапенко, которая одно время жила здесь у Чертковых).

Дунаев спросил:

— А у вас, Л.H., был Данил Данилович Конисси (японец)? Он все такой же.

— Да. Сколько я ни видал японцев, они всегда такие conspirateur — практические, деловитые; в них и у них все есть, что полагается цивилизованному человеку: аэропланы, телеграфы. Религия — он и о религии говорит. Но все это в глубину не проникает.

Подъехал Чертков. Было десять часов. Софья Андреевна сказала:

— Всем спать пора, а он приезжает. Ты, Левочка, сегодня даже днем совсем не спал.

— Вот Дунаев поедет, и мы разойдемся. Я всегда до одиннадцати часов сижу.

— Вчера ты лег в половине одиннадцатого.

Чертков рассказывал в очень миролюбивом духе про свои объяснения с полицией.

Вдруг Софья Андреевна резким, возбужденным тоном сказала:

— Не понимаю, что неприятного в полиции? Бывают такие противные люди, которых я бы совсем не хотела видеть, а приходится же их принимать!

Наступило неловкое молчание. Никто не знал, куда девать глаза. На Л. Н. было жалко смотреть. Даже сама Софья Андреевна почувствовала резкость сказанного и, помолчав, прибавила:

— Я даже часто не знаю, кто они. Или какой-нибудь С…, он хуже в тысячу раз всякого полицейского.