Чтение онлайн

Когда я только пришел в ремингтонную, там были: Александра Львовна, Софья Андреевна и Михаил Сергеевич. Александра Львовна записывала у себя в тетради. Софья Андреевна спросила ее, что она пишет.

Александра Львовна сказала:

— Свой записник (так Душан Петрович называет дневник).

Софья Андреевна очень удивилась, что она ведет записки, и спросила ее, что она там пишет. Александра Львовна сказала, что записывает все, что происходит, даже рассказ Татьяны Львовны о крестьянской свадьбе у них в Кочетах.

Софья Андреевна осталась этим, по — видимому, очень недовольна и сказала, что в будущем никто не сможет разобрать, где правда.

Позже Софья Андреевна опять пришла в ремингтонную с запиской Л. Н. в банк, которую он, кажется, ей продиктовал. В записке этой сказано, что доступ в ящик, который он берет в банке, может быть открыт только ему, Л.H., или Михаилу Сергеевичу.

Софья Андреевна просила Варвару Михайловну переписать это на ремингтоне с припиской в конце: а в случае моей смерти — моим наследникам, чего, вероятно, Л. Н. не откажется подписать.

Михаил Сергеевич стал шутить, что он возьмет и все прочтет. Тогда Софья Андреевна сказала:

— Зачем такое доверие Михаилу Сергеевичу?

Михаил Сергеевич засмеялся и сказал:

— Вы меня возненавидите, как Черткова.

Но и эта шутка не помогла. Софья Андреевна стала говорить:

— Никогда этого не было раньше, такой заботы о мирском, такой суетности. Он в прежних дневниках такие о себе вещи писал, что я удивлялась, как можно о себе так писать; и все это хранится у меня. А теперь… Не понимаю, куда девалось прежнее благородство?

Софья Андреевна очень недовольна, что Александра Львовна отказалась ехать в Тулу, и говорила, что все ее затравили.

За чаем Лев Львович заговорил со мною — по поводу своей беседы с американцем — о богатстве и о том, что невозможно духовное развитие без благоприятных материальных условий.

Я возразил ему, что в жизни наблюдается на каждом шагу обратное.

Среди разговора подошел Л. Н. и спросил, о чем мы говорим. Я передал ему содержание нашего разговора. Л. Н. сказал:

— А как же тот монах, которого я видел в Оптиной пустыне? Он двадцать лет Лежал и мог шевелить только одной рукой. А сколько добра он сделал этой своей жизнью!

Лев Львович не стал даже слушать слов отца и заговорил о чем-то с тем, кто сидел с ним рядом.

Михаил Сергеевич, сидевший рядом со мной, сказал Л.H.:

— А я ездил потом в Духов монастырь и видел того старца.

— Ну, что же?

— Да ничего; он наполовину разбит параличом — правая сторона у него не действует, — но производит очень хорошее впечатление.

Л. Н. сказал:

— Я жалею, что не поехал.

Духов монастырь недалеко от Кочетов. Л. Н. интересовался им и, когда гостил весною в Кочетах, хотел съездить туда.

— Я, — сказал Л.H., — когда приходится говорить с крестьянами и часто они бранят попов, я постоянно останавливаю. Но должен сказать — вот Саша и Булгаков знают — каждый день бывает одно — два письма о том, как тяготился греховной жизнью, искал утешения в религии, бросил все, ушел в монастырь, но, побыв там недолго, разочаровался и ушел: так там все развращено и противоречит религиозным потребностям.

Михаил Сергеевич подтвердил, что в Духовом монастыре молодые монахи с женоподобным видом и кудрями производят отталкивающее впечатление.

Софья Андреевна сказала мне:

— Я с большим трудом добилась дневников. Меня все будут благодарить за это. Я охотно отдала бы за это пять лет жизни, весь остаток своей жизни!

Приехал Чертков. Было тяжело, фальшиво, натянуто. Софья Андреевна возбуждена, Л. Н. и Чертков избегали даже близко друг к другу сидеть. Говорили о письмах, об американце. Л. Н. сказал, что к нему просится приехать какой-то индус. Чертков советовал отклонить его приезд, говоря, что трудно будет от него отделаться, так как он пишет, что его друзья помогут ему добраться до Л.H., но благоразумно умалчивает о том, помогут ли они ему уехать от него обратно. Л. Н. рассмеялся и сказал:

— Признаюсь, меня прельщает тюрбан.

Чертков приезжал с Димой и его товарищем, англичанином Бобом. Дима отвез англичанина на Козловку к поезду и должен был на обратном пути заехать за отцом. Л.H., услыхав это, сейчас же сказал: —

— А я в одиннадцать часов ухожу спать.

Очевидно, он хотел успокоить Софью Андреевну. Чертков сказал, что будет дожидаться Диму у Душана Петровича в комнате. Около одиннадцати часов Л. Н. ушел к себе, а мы ушли вниз и долго беседовали в саду, сначала втроем: Чертков, Александра Львовна и я, а позже пришла и Татьяна Львовна. Оказывается, что Софья Андреевна послала Никитину (психиатру) отказ. Л. Н. хотел отправить телеграмму от себя, но вышло какое-то недоразумение, и Душан Петрович не отправил этой телеграммы. Теперь неизвестно, приедут ли доктора. Я уехал домой, а они втроем еще долго беседовали.

15 июля. Нынче утром и днем вестей не было. Вечером я поехал в Ясную поздно, в 8 */2 ч. вечера. В передней Илья Васильевич сказал мне, что все благополучно.

Л. Н. был у себя. Я пошел к нему. Там сидела Софья Андреевна, а он делал пасьянс. Я привез ему карандаш «Koh-i- noor» со вставочкой.

Л. Н. сказал:

— Буду вас вспоминать.

Потом он сказал еще:

— Будем в шахматы играть, только мне скоро придется вас вперед брать.

Софья Андреевна ушла. Л. Н. вздохнул. Я спросил его:

— Что с вами?

— Да ничего. У нас спокойней. Софья Андреевна нынче почти совсем хороша. Я получил утром от Владимира Григорьевича письмо и не показывал Софье Андреевне. Он пишет, что Елизавета Ивановна хотела бы меня видеть. Я боялся, что Софья Андреевна заподозрит здесь хитрость, и решил лучше скрыть — не скрыть, а просто не показывать письма и ждал, чтобы она сама мне предложила поехать. Она этого не сделала и поехала в Тулу, а так, без нее, мне не хотелось поехать.

— Вас там ждали нынче.

— Да, да, знаю. Ну завтра, если ничто не помешает, непременно приеду. Владимир Григорьевич будет? Вы его не видели?

— Нет, не видал, но слышал, что он собирался.

— Я его жду. А я нынче так хорошо с милым Булгаковым ездил по дорожкам в лесу; мы с ним плутали.

— Я как-нибудь, если позволите, опять с вами поеду: мне хочется поездить так, не по большим дорогам.

— Да, да, поедемте, я очень рад. А у меня нынче очень интересный человек был — учитель Комаровских из Вятки с женой. Я вышел к ним утром, они такие милые. Я предложил им чаю, а они говорят: спасибо, мы уж напились. У них с собою чайник и чай. Они достали горячей воды и в саду напились. Он очень интересный человек и, как часто это бывает, он живет один со своими религиозными мыслями. Ему хочется выразить их, и он начинает писать. Он показал мне: все самые хорошие мысли, но неумело написанные. Он, не зная этого, старается высказать то, что гораздо раньше его сказано лучшими мыслителями. У него нет способности и уменья, но мысль самая хорошая. Я сказал ему: мысли ваши очень хороши, и боялся и стал осторожно говорить, чтобы он не писал, так как у него нет к этому призвания; а он — это бывает иногда — сразу понял и нисколько не обиделся и не огорчился. Очень хорошие люди. Они к Чертковым пошли.