Чтение онлайн

«Ради Бога, никто не упрекайте мама и будьте с нею добры и кротки. Л. Н.»

Я списал эту записку с оригинала, бывшего у меня в руках.

Вечером я застал в Ясной на балконе Софью Андреевну, Сергея Львовича, Саломона, Ге и Льва Львовича. На крыльце сидели Душан Петрович и Горбунов, которые сказали мне, что Л. Н. занимался с Иваном Ивановичем корректурами и теперь попросил дать ему полчаса отдохнуть одному.

Мы с Сергеем Львовичем играли в столовой в шахматы. Потом Иван Иванович опять пошел к Л. Н. Немного погодя я зашел туда. Л. Н. обрадовался, увидав меня. Он показал мне книжку рассказов Милля и сказал:

— Остальные рассказы хуже гораздо.

Потом он сказал про Владимира Григорьевича:

— Вы ему скажите — пусть завтра приезжает, а если что изменится, я дам ему знать. Я хотел написать ему, да так нынче слаб, что не могу.

Позже Л. Н. вышел в столовую, сыграл со мною одну партию и ушел спать. Он сказал:

— Я падаю — так спать хочу.

Он ушел. Мне еще не привели лошадь, но я ушел на двор и ждал там: тяжело было оставаться в доме…

11 июля. Нынче, когда я лежал после обеда, мимо нас верхом проехал Чертков и спрашивал меня. Жена вышла. Оказывается, Л. Н. ждал меня, чтобы ехать вместе верхом, а так как он вчера был нездоров и ничего мне не сказал, то я и не думал, что он меня будет ждать. Видя, что я не приезжаю, он просил послать за мной. Илья Васильевич сказал кучеру Ивану, тот Фильке, а Филька все перепутал и поехал за Чертковым. Л. Н. пошел на конюшню, и Софья Андреевна вслед за ним. Только что она пришла туда, как ей навстречу поднимается из-под горы Чертков верхом на лошади. С ней началась истерика. Л. Н. замахал руками и попросил Владимира Григорьевича уехать поскорее, а сам поехал с Душаном Петровичем.

Как мне вечером рассказывали, Софья Андреевна устроила потом форменный допрос, предполагая, что ее хотели обмануть, — допрашивала всех слуг, пока наконец не явился чуть не плачущий Филька с повинной. Вся прислуга была глубоко возмущена этим допросом.

Днем к нам пришла финка, живущая у Ольги Константиновны, и рассказала, что у Чертковых находится Софья Андреевна, которую вызвала к себе Елизавета Ивановна под предлогом приезда к ней двух евангелических пасторов — Фетлера и еще какого-то — в тайной надежде подействовать на ее отношение к Владимиру Григорьевичу.

Прошло с четверть часа. Вдруг Софья Андреевна подъезжает к нам сама в коляске. Она заехала за братом и его женой, чтобы взять их в Ясную, но они, вследствие нездоровья брата, не поехали. Софья Андреевна посидела у нас недолго, рассказывала всю утреннюю историю, называя Черткова идолом. Садясь в коляску, она стала говорить мне так, что кучер Иван все слышал, что Владимир Григорьевич злодей, что он разлучил ее с Л. Н., что он ей хочет напакостить, что он ей сказал, что она совсем здорова, и т. п.

— Если б вы сказали мне, что нездоровы и не можете играть, а я бы вам сказала: неправда, вы здоровы! Что бы вы подумали?

Вечером мы с женой поехали в Ясную. Я пошел к Л. Н., и мы с ним сели в зале играть в шахматы.

Он сказал мне:

— Утром действительно было роковое стечение случайностей, которые могли смутить Софью Андреевну: я боюсь, не огорчился ли Чертков. Если успею, я напишу ему.

Пришла Софья Андреевна — проявляла заботливость о Л.H., предлагала ему боржому. Она скоро ушла.

Пришли Ге и Саломон. Саломон сказал, что едет к Тютчевым, вдове Ивана Федоровича, сына поэта. Л. Н. сказал:

— Ивана Федоровича я плохо помню и мало знал его; я хорошо знал и помню поэта. С его дочерьми я чаще встречался. В Москве был такой дом Сушковых. Я там часто бывал. Там собиралось интересное общество. Впоследствии, когда мои взгляды изменились, я перестал бывать там. Я помню, как одна из дочерей Тютчева, кажется Анна Федоровна, вышла за Ивана Аксакова. Это был очень странный брак; он славянофил, а она почти не говорила по — русски. Впрочем, и поэт Тютчев охотнее говорил по — французски, чем по — русски.

Л. Н. спросил Саломона, кто была по рождению вторая жена Тютчева. Саломон сказал, что баронесса Пфефель, и сказал еще, что и Дарья Федоровна очень плохо говорит по — русски и что Иван Федорович всегда упрекал ее за это.

Л. Н. сказал:

— У меня был нынче очень милый человек, приказчик из галантерейного магазина в Москве. Он хорошо знаком с двумя балетчиками, которые у меня бывали прежде. Это истинно религиозный, серьезный человек. Он жаловался, между прочим, как трудно и стыдно ему бывает расхваливать дамам товар. Когда с ним заговоришь о религиозных вопросах, у него делается такое сосредоточенно — серьезное выражение лица, что видно, как он напряженно думает.

Л. Н. еще вчера говорил по поводу рассказов Милля (приятеля Саломона):

— Остальные рассказы хуже, хотя все они превосходно, талантливо написаны. В одном из них рассказывается, как в Англии человек на пари должен был загрызть зубами крысу. Его голова была просунута в ящик по уши, а в ящик посажена крыса, которую он должен был загрызть. Она вцепилась ему в лицо, изгрызла в кровь; когда он прижал ее головой к стенке ящика, все закричали, что это не по правилам, что он может действовать только зубами. Кончилось тем, что он загрыз ее.

Чай пили внизу. Саломон уехал. Ночью ждут Татьяну Львовну и Михаила Сергеевича. Мы собирались скоро уехать. Л. Н. пошел в комнату Душана Петровича и стал там писать письмо Владимиру Григорьевичу. Как раз в это самое время Владимир Григорьевич подъехал. Софья Андреевна, увидав его, убежала с балкона в сад. Я сказал Л.H., что приехал Владимир Григорьевич. Л. Н. очень ему обрадовался и отдал ему письмо, которого не успел дописать.

Пошли на балкон. Владимир Григорьевич стал читать Л. Н. большое английское письмо, которое он по поручению Л. Н. написал кому-то. Я вышел в сад по лесенке с балкона и вижу: на каменных ступеньках сидит у самого балкона Софья Андреевна и слушает. Потом к ней вышел и сел рядом Лев Львович. Она посидела так еще немножко, а потом садом пошла в дом.

У Л. Н. с Владимиром Григорьевичем не было особенно интересных разговоров. Л. Н. опять рассказывал про галантерейного приказчика, а потом пересказал еще один рассказ Милля о господине, который влюбился, но общался с предметом своей любви только силою воображения. Он целые дни проводил как бы с нею. Однажды друзья пришли к нему, а он по обыкновению сидел весь погруженный в мечты о ней. Вдруг он схватил что-то и изо всей силы бросил, а сам закричал. На спине его оказалась рана, которой не было раньше. Потом выяснилось, что в это самое время случилась большая железнодорожная катастрофа. Его возлюбленная ехала в этом поезде, и он столкнул ее с площадки вагона и тем спас, а его ранило; и все это — силой внушения. Л. Н. передал содержание этого рассказа, как образчик нелепости.

Владимир Григорьевич посидел недолго, и мы все уехали. Когда мы уезжали, жене сказали, что Софья Андреевна у себя. Она пошла проститься с ней, но не нашла ее. Когда же мы спускались с лестницы, Софья Андреевна неожиданно появилась откуда-то и быстро пробежала в комнату Л.H., где, очевидно, опять началась сцена.

12 июля. Я условился ехать со Л. Н. верхом. Приехал в Ясную, там Татьяна Львовна и Александра Львовна собирались уже ехать мне навстречу для того, чтобы я привез Михаилу Сергеевичу казацкое седло, а главное, от Черткова вчерашнее письмо Л. Н. к нему, так как Софья Андреевна увидала из сада в окно, как Л. Н. передал его вчера Черткову, и требует его, думая, что Л. Н. в этом письме пишет про нее. Седло оказалось у приказчика, а за письмом решили съездить позже.