Чтение онлайн

Не помню по какому поводу заговорили о снимании шапок в Спасских воротах в Москве. Дунаев горячился. Разговор перешел на ожидание Иверской по ночам на площади у часовни. Чертков сказал, что там бывают и очень трогательные сцены и что среди этих ожидающих людей часто встречаются глубоко верующие, принесшие сюда всю свою душу со всеми ее страданиями.

Л. Н. опять вспомнил Паскаля и его защиту церковной веры и сказал:

— У Паскаля в его «Мыслях» рядом со слабыми попадаются мысли удивительной глубины и силы. Он принадлежал к ордену янсенистов, постоянно полемизировал с иезуитами и благодаря ему название «иезуит» стадо нарицательным в смысле лицемера.

Л. Н. спросил Черткова о студенте сельскохозяйственного института, которого он днем послал к нему. Оказывается, студент этот пришел к Чертковым только вечером в десятом часу, не произвел хорошего впечатления, и Чертков не предложил ему остаться. Л. Н. опять рассказал, что этот студент показывал ему свои писания:

— Трюизмы, которые уже тысячу раз были сказаны. Я ему сказал это. Он ушел, и мне показалось, что я мог обидеть его. Я его догнал, поговорил с ним еще и к вам направил.

Владимир Григорьевич сказал:

— Он, кажется, получил от вас все, чего хотел.

Раньше Л. Н. сказал про американца, уехавшего вчера:

— Он неинтересный, ограниченный, но, кажется, хороший человек. Он живет в Порто — Рико и учит в школе детей — белых, негров и индейцев — и специально оттуда приехал, чтобы со мной познакомиться.

Про Стокгольм Л. Н. сказал, что припишет кое-что к прежнему докладу и пошлет его. Чертков привез Л. Н. переписанное новое окончание разговора с крестьянином, и Л. Н. хотел просмотреть его и дать Черткову послать как поправку в газеты, в которых разговор был напечатан.

Дунаев простился, и, как только он уехал, Софья Андреевна крикнула:

— Илья Васильевич, убирайте чай, больше никто не будет пить. Спать пора!

— Что ты, мама? Я еще не пила, — сказала Александра Львовна.

Но все, смущенные, уже встали. Мы с Чертковым стали прощаться. Л.H., уже стоя, сказал Черткову, что он хочет еще кое-что прибавить из «Детской мудрости» ко второму рассказу.

Тяжело смотреть, что Л. Н. очень слаб физически из-за всех этих историй, а мог бы еще быть сильным и работать…

18 июля. Когда я вечером приехал в Ясную, за обеденным столом в саду сидели: Софья Андреевна, Л.H., Россолимо, Никитин, Душан и Лев Львович. Я поздоровался и пошел в дом.

Здороваясь со мной, Софья Андреевна сказала:

— Вот доктора приехали лечить меня, здоровую.

Елизавета Валериановна, которую я встретил на крыльце, сказала мне, что не знает, как увести …, который сидит там все время, не уходя, и мешает докторам.

Я пошел в ремингтонную к Александре Львовне. Она дала мне добавление к стокгольмскому докладу, которое Л. Н. написал нынче. Александра Львовна встретила докторов на станции и поговорила с ними. Дмитрий Васильевич, получив письмо Татьяны Львовны, поговорил с Россолимо, так что тот был уже до известной степени в курсе дела. Александра Львовна предупредила его…

Елизавета Валериановна рассказывает, что… сказал ей, что он скажет Россолимо «последнее слово»:

— Напрасно вы приехали лечить мать — она совершенно здорова, а вот отец выжил из ума, и его надо лечить (т. е. объявить сумасшедшим).

Только что я собрался почитать написанное Л. Н. как Л. Н. сам пришел с Никитиным и сказал, что пока Дмитрий Васильевич выслушает Софью Андреевну, он хочет сыграть со мной партию в шахматы.

Л. Н. о чем-то еще поговорил с Никитиным в зале минут пять, а потом кликнул меня.

Он сказал:

— Я рад, что у вас гораздо лучше вид, чем был вчера.

Мы сыграли партию. За шахматами Л. Н. сказал:

— Доктора советуют нам разъехаться.

— Вы бы к Татьяне Львовне в Кочеты поехали, — сказал я.

— Ах, это было бы так хорошо, что я и мечтать не смею… Признаться, я очень устал. Софья Андреевна нынче ничего. А вчера вечером — при вас это было? Она опять была ужасна… Я написал добавление к стокгольмскому съезду, да боюсь, слишком резкое. Вы прочтите, мне интересно, что вы скажете.

Илья Васильевич пришел сказать, что ванна для Л. Н. готова. Мы доиграли партию, и Л. Н. пошел брать ванну, а я в ремингтонную — читать статью. Там Булгаков, Александра Львовна и Варвара Михайловна все время разговаривали, и это мне очень мешало читать. Я кое-как, перечитывая по три раза каждую фразу, дочитал. По существу мне очень понравилось, но написано действительно слишком зло, и если посылать, следовало бы смягчить резкости и насмешливый тон.

Скоро пришла Софья Андреевна. Она вошла со словами:

— Никитин нашел, что у меня страшно расширено сердце. Когда он стал слушать, он так и ахнул. Еще бы — такие волнения! (Оказалось, что Никитин нашел небольшое расширение сердца).

— А что, этот идол будет сегодня? — спросила Софья Андреевна меня.

Я, поняв, что дело идет о Черткове, сказал, что Владимир Григорьевич едет за матерью на станцию и потому не будет.

Александра Львовна заметила:

— Ты (Л. Н. все дети говорили «ты»; Софье Андреевне старшие дети говорили «вы», младшие — «ты»), мама, могла бы не называть Владимира Григорьевича идолом, так как здесь все его любят.

Я подтвердил:

— Да, я очень люблю Владимира Григорьевича.

— Я знаю, — сказала Софья Андреевна, — вы все здесь сообщники моего убийства.

Я сказал ей:

— Вы, Софья Андреевна, никогда не видели от меня ничего кроме любовного отношения, так что я ваших слов не понимаю.

— Ну, я про вас не говорю, — сказала она, — а Саша и другие.

Потом она стала спрашивать про «Разговор с прохожим» Л.H., который ей нужен для издаваемого ею полного собрания сочинений. Александра Львовна, Варвара Михайловна и Булгаков никак не могли отыскать его. Софья Андреевна стала возмущаться и опять сказала, что «Чертков забрал все рукописи» и т. п. Она спросила меня:

— Вы не читали письма, которое я написала Черткову о дневниках?

Не зная, о каком письме она говорит, я сказал, что не читал.

— Пойдемте ко мне в комнату, я вам прочитаю.

Я пошел за ней. Она прочла, как оказалось, уже известное мне письмо, а также выдержку из письма Л. Н. к ней, — то место, где Л. Н. говорит, что готов не видаться с Чертковым, если она того захочет. Она пропустила слова «в данную минуту», так что вышло, что Л. Н. готов совсем не видеться с Владимиром Григорьевичем. Письмо Л. Н. вклеено в тетрадь ее записок, страшно смято и все перепачкано клейстером. Я заметил, что некоторые места старательно вымараны. Хорошо, что Александра Львовна успела его переписать.