Чтение онлайн

— Тс! Тише! — предупреждает она.

Он следует за ней через абсолютно пустую и голую прихожую, из которой ведут по две двери — налево и направо.

— Сюда, вторая дверь слева и, пожалуйста, тише!

Стены ее комнаты тоже абсолютно голые, только побеленные, и еще пахнет известкой и мокрой кирпичной кладкой.

Посреди комнаты стоит старый стол с обточенными ножками, покрытый искусно вышитой льняной скатертью. У стола два разных стула, а у стены старомодный диван с валиками с обеих сторон и высокой спинкой, украшенной бахромой и кружевными лентами.

В левом углу железная кровать, по-видимому, из казармы, покрытая немецким военным одеялом, а над ней в застекленной рамке семейное фото. Старый растрескавшийся шкаф и полуслепое зеркало довершают обстановку.

Она кажется очень унылой. Но на окнах висят льняные шторы, расшитые ярким, фантастическим рисунком, и всюду, где только есть для этого место, — вязаные кружевные скатерки и салфетки, а одна большая украшает даже уродливую военную койку. Даже под цветочными горшками разложены салфеточки, и это придает комнате уют, который умеют создавать только женщины.

С верхней полки шкафа Катя достает медный самовар и разжигает его. Показывая на убожество обстановки, она смущенно улыбается.

— Эта квартира — не наша! Меня вселила сюда германская комендатура. В этот дом живут только служащие вермахта! Моя квартира была красивее, но… — Она опускает руки. — Война, разбит, сожжен, все капут… У меня даже было пианино, мне его так не хватает!

Виссе на миг отвернулся от нее, рассматривает семейное фото. Оно кажется ему немножко комичным и искусственным.

Она подходит ближе, испытующе смотрит на него, желал понять, хочет ли он, чтобы она объяснила, кто запечатлен на этой фотографии.

— Да, это мой отец, он был профессором в Киеве, мать, братья, да, Алексей и Дмитрий — погибли оба, под Брянском, на Волхове…

Она произносит это громко, растягивая слова и обвиняя.

— Сергей тоже солдат, далеко, в Сибири. И вдруг она хватает его за плечо, и ее лицо искажает гримаса боли:

— Отец, мать, я не знаю, где они, живы или умерли, я совсем одна!

Слезы бегут по ее лицу, и она не может остановить их поток. Похоже, что сейчас, от отчаяния, она начнет плакать громко, навзрыд. Тут раздается резкий, предупреждающий голос ее подруги Марии:

— Зоя!

Виссе все это очень неприятно. Он хотел бы притянуть ее к себе и погладить, но она сопротивляется.

— Нет, пожалуйста!

И она снова улыбается, стирая слезы с глаз, и рассказывает живо:

— Мой отец учился в Германии, он очень любил вашу страну!

И приветливо улыбаясь ему, спешит к шкафу, достает стопку книг и выкладывает на стол возле поющего самовара:

— Я имею много немецкие книги! Она гордо показывает ему собрание сочинений Гейне, томик Гёте, «Будденброкков» [2] , «Психоанализ» Фрейда.

— Здесь рядом, в две другие комнаты, живут другие семьи, уже спят! Женщина убирать наши комнаты, когда мы на работе!

В качестве почетного гостя Виссе получает место на софе. Подруга Кати Мария явно не совсем согласна с его присутствием. Он замечает, как она все время делает Кате умоляющие знаки.

— Который час, пожалуйста, герр обер-лейтенант? — спрашивает Мария.

— Девять часов десять минут!

За этим следует быстрый и бурный поток яростно произносимых русских слов, адресованных Марией Кате, в них звучит упрек.

Протестующе и темпераментно жестикулируя обеими руками, Катя что-то отвечает, хватает Марию за руку, тащит ее к окну, и там обе девушки взволнованно шепчутся о чем-то.

Обер-лейтенант неуютно ерзает на софе. Катя, похоже, одержала верх и обращается к Виссе:

— Только вот что — сейчас придти один немецкий майор из комендатуры в гости, всегда принести нам что-нибудь поесть. Снабжение очень мало! — она складывает руки пустыми ладонями вверх и умоляюще глядит на Виссе, чтобы он не проклинал ее так, сразу.

Чай готов. Положив два кусочка сахара, Катя придвигает обер-лейтенанту чашку, садится рядом с ним, пьет маленькими глоточками свой чай, снова и снова влюбленно поглядывает на него сбоку.

Мимолетно, нерешительно она гладит его руку, вынимает из жестяной банки печенье, изготовленное в городе Клеве, что на нижнем Рейне, и кладет кусочек ему в рот.

Поскольку она ведет себя так мило и доверчиво, Виссе не спеша кладет левую руку на ее плечо. Тут раздается энергичный стук в дверь.

Зоя говорит что-то Марии, и та открывает майору.

— Ну и ну! — Майор, весьма толстый человек среднего роста, отнюдь не в восторге, обнаружив в своих владениях другого.

Виссе хочет встать.

— Сиди! — машет рукой майор, прячет в кармане шинели огромный фонарь со светофильтром и швыряет на стол весьма обширный и тяжелый пакет.

— Майор Штейнкопф! Да ладно, ладно! Сиди себе! А то еще опрокинешь стол, — жестом он приказывает Виссе оставаться на месте, тем более что тот сжат с двух сторон, и протягивает ему через стол руку.

Он медлит, снимать ли шинель.

— Ну, крошка Зоя? — спрашивает он с упреком.

— Добрый день, Руди! — чрезмерно весело, скрывая нечистую совесть, лжет она. — Герр обер-лейтенант очень старый добрый знакомый! Встретили его сегодня в Опере и привели на чашку чаю.

— Тогда не буду больше мешать! — майор снова застегивает шинель и осматривает Виссе снизу вверх.

— Я, разумеется, немедленно освобожу территорию, господин майор! Прошу меня извинить! Но я не знал…

Катя держит под столом руку Виссе и вызывающе смотрит на майора.

— Ты должны сегодня заниматься с Марией, — говорит она твердо. Он без возражений подчиняется ее требованию, развязывает сверток и вынимает целый батон колбасы, банку мясных консервов, компот, сахар, конфеты и шоколад — спецпаек для сражающихся на фронте.

— Забочусь немного о девушках, чтобы они тут с голоду не вымерли.

«Этот обер-лейтенант со своим «Железным крестом» I степени и нашивкой за ранение смотрит, как последний болван, злится из-за какой-то ничтожной жратвы из резервов вермахта. Ну и черт с ним! Пусть лучше убирается. У него и шея болит из-за «Рыцарского креста».