Чтение онлайн

Майор Ребхан — дока в таких вещах. Жить хорошо, но и давать жить другим — вот его девиз.

С задумчивым восхищением, в котором преобладает удивление, покачивая головой, рассматривает он своего адъютанта, который, полный веры и идеализма, все чудеса принимает за чистую монету. Этот молодой парень готов головой стену прошибить и не устает возмущаться так называемой коррупцией, которая есть не что иное, как просто компромисс, облегчающий жизнь. Он не желает понимать, что рука руку моет, и кипятится. Но он настолько достоин доверия и дисциплинирован, что строго придерживается любого приказа. С такими парнями, как он, еще можно выиграть не один раунд в этой войне, если руководство не подкачает.

Майор и сам когда-то добровольцем пошел на фронт, в первую мировую войну, перенес страшные мучения во французском плену и несколько раз пытался бежать снова на фронт, но его всякий раз снова брали в плен.

Виссе ценит своего командира за его деловитость, энергию и гуманное отношение, но удивляется его взглядам.

Майор сомневается даже в превосходном умении германского военного руководства делать свое дело и потому очень не уверен в ^окончательной победе.

Как и большинство других молодых офицеров, Виссе проникнут идеей окончательной победы над врагом. Он не так не может, как не хочет представить себе побежденной Германию.

Майор как-то рассказал ему, что с оккупационной армией первой мировой войны уже бывал в Харькове и тогда им пришлось бежать от большевиков, сначала в Киев, а потом домой, в Германию.

— На этот раз у нас не будет пещеры льва, в которую можно снова уползти. Союзники займут всю Германию и разорвут на куски.

На примере, который подают его командир и другие кадровые офицеры — сплошь резервисты и большей частью участники еще первой мировой войны — Виссе понимает, что эти старики совершенно не испытывают того подъема, который ощущается у молодых.

За исключением тупых фанатиков, все они нытики, всезнайки и придиры. Все они за кружкой пива стратеги. У каждого свой план Шлифена. Они с удовольствием отмечают чудовищные ошибки высшего руководства, от которых просто волосы дыбом встают; сами они никогда не допустили бы подобных просчетов. Чтобы еще быть солдатами, они недостаточно просты и прямы; у них старые кривые ноги, сами они отяжелели и напоминают суковатые деревья.

Когда-то у них действительно было чутье, теперь они просто критикующие болтуны, беседующие лишь на узкопрофессиональные темы, одетые в военную форму штатские, которые добровольно или мобилизованные, отдуваясь и втягивая животы, вновь втиснулись в свои мундиры. Раз надо, они сыграют еще раз.

Уже нуждающиеся в покое и уюте, привыкшие к удобствам, господа, они скачут и прыгают, изображают военную косточку, притворяются глотателями шпаг, постанывают тайком, обожают поучать, а все сплошной дилетантизм, и вся их выправка — дрожащие колени и ноги врозь.

Подобная позиция вызывает порой подозрение, что у таких людей полные штаны, особенно если они, кроме привычных тыловых шумов, услышат и шум реального боя. Впрочем, что ж тут удивительного? Кто уже участвовал в одной войне и вышел живым и имеет шанс прожить еще долгие годы, к тому же неплохо, и умереть от старости, тот будет вести себя осторожно, избегать геройской смерти, на которую претендуют сыновья, — и пропустит их вперед.

Они со своими мозолями и обмороженными местами, в тесных сапогах, одной ногой — на войне, другой — в нормальной жизни. Они просто одетые в униформу учителя, чиновники, коммерсанты, фабриканты, землевладельцы и коммивояжеры, навязывающие публике пылесосы.

Они слишком научены жизнью и слишком опытны. Когда речь заходит о приоритетном праве на отпуск, они тут как тут: ведь они отцы семейств.

Единственные оковы, от которых они действительно могут освободиться на войне, — это оковы супружеской верности. Еще раз сорвать с чьей-то юной груди набухающую почками весну, устроить атаку на нижние юбки — здесь они куда выносливее и упорнее молодых парней.

В Харькове война происходит в зале.

Виссе и семеро других молодых офицеров из резерва командного состава, временно откомандированные для подготовки добровольческих вспомогательных частей и ежедневно встречающиеся за обедом с ополченцами в зале, превращенном во временное казино, окрестили это казино «Пустомельня», а своих однополчан старшего поколения «суповыми стратегами».

Здесь обсуждаются вести с фронтов, и до бесконечности обмозговывается, перемалывается военное положение, без особого энтузиазма восхваляется военная слава Пруссии, каковая в то же время подвергается бесцеремонной критике.

Сегодня настроение вялое.

В гороховом супе слишком мало свиной грудинки, чтобы заглатывать его с наслаждением. Подносимые ординарцами гренки пережевываются подолгу и задумчиво.

Обер-лейтенант медицинской службы д-р Кизеветтер, самый веселый в этой компании, записной остряк, наблюдал в лазарете (где он брал слабительное средство) как раз поступивший транспорт с ранеными, и принес плохие вести со Сталинградского фронта. Сталинград далеко еще не в наших руках, и раненые рассказывают страшные вещи.

— И зачем мы только пришли сюда, в Россию? — бормочут они. В 1940-м, после прогулки в Польшу и Францию, они были уверены, что весь мир у них уже в кармане.

— Целью фюрера было объединение всех немцев в едином рейхе. Великая Германия у нас уже есть, а что нам делать во Владивостоке, Найроби, Хаммерфесте и Акрополе? Где же предел? Что ж нам надо — омыть ноги в Ганге или поесть в Пекине риса палочками? Никогда больше не повторять старых ошибок и не расщеплять наши силы в борьбе на два фронта — таковы были намерения фюрера, а теперь скоро у каждой дивизии театром военных действий будет целая страна. Только чем это кончится?

— Да просто тошно это слушать! — возмущается Носбергер, притом достаточно громко, чтобы все услышали, и швыряет свою салфетку на стол. Вместе с ним уходят и другие молодые офицеры, которым скоро предстоит отправка на фронт.

Даже Харро, английский сеттер Виссе, опускает уши и хвост от такого ура-патриотического настроения. Виссе вспоминает свой последний отпуск. Перед отъездом он специально затеял ссору и поехал на вокзал один, чтобы избежать прощальных слез у вагонного окна. Его мать, понимавшая своего сына, пошла на это. И так тяжело отрываться от дома, но когда каждая секунда последнего часа отгрызает от него по кусочку, словно волчьими зубами, то это жестоко — и стыдно перед товарищами.

Были ли там дяди, тети, знакомые и кузины, которые передают тебя из рук в руки и все тебя балуют, ласкают и восхищаются тобой. Были ли там жены и дети, матери и отцы, пришедшие на перрон, чтобы проститься.

Но когда ты уже в купе вместе с другими — некая особая разновидность человеческого рода среди своих, — тогда те, кто остался на перроне, за окном поезда, уже просто гражданские, штатские люди, отличающиеся от солдат, как обитатели Марса.

Идите по домам, оставьте нас в покое. Гораздо важнее и лучше, чем ваши причитания, сразу найти приятеля из соседней дивизии и хорошую бутылку шнапса.