Чтение онлайн

— Так-так, и обо всем это вы узнали только теперь? А нас посылают и про себя думают, как-нибудь да поломают себе ноги!..

— Может быть, вы задумаетесь над тем, что кажется вам совершенно естественным, а именно: что вы этим лейпцигским вагоном доезжаете почти до Волги? Это означает — все время переставлять вагоны на ходовые части другой колеи, и так почти до самого фронта!

Нессельбарт чуть улыбается и молча смотрит в окно, за которым бесконечно и однообразно тянутся поля и фруктовые сады. Украинские мазанки, русский крестьянин с тележкой, русские женщины и дети — широта, бескрайнее небо над ней.

Пока другие, прикрывшись шинелями, дремлют, Виссе листает газету Геббельса «Рейх».

Он узнает, к примеру, что Севастополь был городом готов, пополняя тем самым свои знания, потом переходит к последним сводкам вермахта, которые он, будучи достаточно опытным, умеет истолковывать.

Наступление на Кавказе остановлено и вылилось в бои местного значения. Рука Гитлера, протянутая за бакинской нефтью, так и повисла в воздухе — и эту руку придется убрать. Немцы стоят под Алагиром, где русские окружили их танковое соединение.

Английское наступление под Эль-Аламейном против ослабевающей и отступающей армии Роммеля. Высадка американцев в Северной Африке — они пришли, чтобы очистить эту лавочку.

Единственное утешение: чрезвычайные, потрясающие успехи подводных лодок! Неудачи и провалы, как они пошли зимой прошлого года в России, перед началом этой второй зимы обозначаются снова. Все фронты и защитные валы от Африки до Ленинграда — под угрозой.

В прошлом году, в сочельник, Виссе был в госпита* ле. Однако на сей раз он отправляется прямиком на русские зимние развлечения.

Целую ночь мчался поезд под русским небом, а под утро, разбуженный, заспанный Виссе оттирает покрывшееся инеем стекло.

Встает, осторожно приоткрывает окно, чтобы набрать в легкие свежего воздуха. Холодным ноябрьским утром мимо проплывают бесконечные поля — уже без урожая, обширные фруктовые сады, объехать которые невозможно, кажется, и за сутки, и вдруг возникает уходящая за горизонт равнина, Таганрог и Азовское море, гладкое, как зеркало, сливающееся с зеленоватым отблеском побережья. Словно гигантский деревенский пруд это мелководное море сопровождает поезд на многие и многие километры.

Вагон принадлежит дирекции имперских железных дорог в Ганновере; в купе — Германия, а повсюду вокруг — Россия, через которую серым червем ползет этот немецкий поезд.

Впереди — Дон, справа — Азовское море.

«Мы — оккупанты», — неожиданно приходит Виссе на ум, и его бы не удивило, если б поднялся вдруг этакий гигантский сапог и растоптал этого червя, этот немецкий поезд, заползший в центр России. Как мал и слаб человек, но как самонадеян и дерзок, если отваживается пуститься в бесконечности непостижимых измерений, чтобы их завоевать.

И обер-лейтенанту вдруг кажется, что он понимает, почему немцев занесло сюда.

Они пришли, чтобы неразветвленную, угрожающую, расползающуюся массу этого колосса прорезать шоссейными дорогами и железнодорожными путями, вместить в границы, поделить на логичные части, втиснуть в оковы западной цивилизации, обуздать, обустроить и сорганизовать — наполнить активной жизнью и через все реки перебросить мосты в Европу.

В сумерках наступающего вечера поезд прибывает в Ростов-на-Дону. Подполковник стоит у открытого окна и обозревает местность. Год назад он здесь со своими танками под командованием Клейста стремительным рывком через Сокол, Дубно, Кировоград и Днепропетровск, атакуя, с ходу, ворвался в Ростов.

Если бы так пошло и дальше, немцы сегодня стояли бы на Урале и война, возможно, уже закончилась бы, Нессельбарт стал бы комендантом занятого немцами Уральска, а восковая фигура Сталина была бы установлена в Паноптикуме. А всего-то и нужно было иметь на несколько тысяч легковых автомобилей меньше и на несколько тысяч танков и самолетов больше…

Но силы у немцев были слишком слабы, чтобы догнать и уничтожить отступающего через Дон противника.

Не удалось даже спокойно перезимовать в Ростове. Русские сосредоточили свои силы, атаковали и весной вернули себе город. «Враг разбит, у него сломан хребет, и он уже никогда не поднимется с земли», — заявил тогда фюрер. Но Германия была слабее, чем сильные слова Гитлера, а русские оказались упорнее, чем того хотелось фюреру.

И вот Ростов снова в наших руках — глубокий тыл с немецким ландшафтом: бараки, пункты для раздачи супа и чая, организованные Красным Крестом.

Виссе узнает, что в Сальск его поезд отправится лишь на следующий день. Он оставляет свой чемодан на вокзале, и с Харро на поводке бредет вверх по длинной широкой улице к центру города.

— Отлично путешествуешь, Харро, а?

Хоть какой-то интерес в этой войне: совершить осеннюю вечернюю прогулку по старому казацкому городу на Дону.

— Ремонтная — 14 ноября 1942 года — для нас последняя железнодорожная станция.

Пока тебя вела судьба, а впереди, на востоке, — фронт и неизвестность. Городок на краю калмыцкой степи, которая плоской чашей лежит между Доном и возвышенностью, там, на другом берегу, — уже Сталинград. Летом наши танки бешено мчались здесь, сминая густую степную траву, — и разлетелись вдребезги, разбившись о «подводные рифы» Сталинграда.

На золотисто-серую степь, на высохшие пучки полыни нехотя сыплется первый снег этой судьбоносной зимы.

Школа, казарма и госпиталь — кирпичные постройки, а вокруг — лишь деревянные домики и мазанки калмыков. На окраине города еще сохранились следы летних боев. Здесь не только подбитые Т-34, но и сгоревшие и растерзанные на куски немецкие танки.

Виссе и некий лейтенант Штольц разыскивают калмыцкую хижину, которая отведена им на ночь. Домик, состоящий лишь из одной комнаты и подсобного помещения, — чистый и симпатичный.

Калмычка, среднего возраста, полная и крепкая, ее старик-отец с реденькой седой козлиной бородкой и куча ребятишек, пританцовывая, вежливо и непрерывно кланяясь, окружают Виссе и лейтенанта, загадочно улыбаются своими раскосыми глазами над выступающими широкими скулами и объясняют, что для них — большая честь приютить в своей хижине господ немецких офицеров. Они рассказывают, что — отец детей воюет на фронте, и при этом освобождают для врагов своей страны единственную кровать в комнате, и затапливают печь сухими коровьими лепешками…

Старик просто счастлив от горсти немецких сигарет. Одну за другой он пропускает их через свои пальцы и, предвкушая удовольствие, подносит каждую к носу и с наслаждением вдыхает аромат табака.

Виссе был бережлив, и потому у него еще остались банка гуляша и банка говядины.

— Позвольте мне предложить Вам в качестве маленькой любезности эту банку? — обер-лейтенант протягивает калмычке банку говядины. Он так часто старается быть добрым, но так редко это ему удается. Он слегка кланяется, подбадривающе улыбается ей. Со своеобразной грацией, закрыв глаза, обеими руками эта «монгольская» крестьянка принимает, словно огромную ценность, его дар, приседает благодаря, с почти девичьим шармом, молодо улыбается, поворачивается к семье и, судя по всему, объясняет им, что это за подарок. Дети и старик поднимаются, встают полукругом и кланяются Виссе: всерьез и с достоинством выражая ему свою благодарность.