Чтение онлайн

И насчет снабжения: я желаю, чтобы все было отрегулировано. Дайте только обер-казначею хорошего пинка под зад!

Добровольно-вспомогательные части имеют право на полное довольствие рядового состава! Если не получится, я лично шепну этому господину кое-что, да так, что стекла из окон повылетят!

Прохладное ноябрьское утро. Крыши покрыты изморозью. Дома — холодные, «покинутые груды камней, многие с разрушенными фасадами и пустыми глазницами окон. Троллейбусы все сбиты в кучу, так и стоят со времени июльских боев.

Некому снова привести их в движение.

Трамваи по линии на Дергачи тоже стоят. Тракторные заводы и фабрики в восточной части города — сплошной хаос разбомбленных остатков стен, упавших крыш и искривленных балок. Работает только электростанция, и то с очень малой мощностью, главным образом для нужд вермахта.

На улицах, вдоль тротуаров, забитые, перевернутые, опрокинутые остовы автомобилей.

А дома, в немецких городах, в это время как раз просыпается, начинает пульсировать жизнь.

«Еще несколько месяцев назад и здесь наверняка было так. Несколько по-иному, чем привыкли мы, но с той же целью — жить.

Две женщины, закутанные в фуфайки, наверное, мать и дочь, роются в мусорных отбросах.

Отдельные жалкие фигурки, в лохмотьях, изнуренные, время от времени появляются на улицах и тут же исчезают: это остатки населения, которые можно увидеть.

И над всем этим мы теперь хозяева — над кучей разбитого кирпича и бетонных колод, над руинами сгоревших домов и горами лома, — над всем, что еще живет в вечной тревоге, что в рубище, изголодавшееся выползает из подвалов, испуганно обходя нас как можно дальше и поспешно исчезая за следующим углом.

Зато мы теперь вносим оживление в эту жизнь.

Но стоит ли оно такого количества пролитой молодой крови и жертв?»

Над покосившимися деревянными домишками у северной окраины города возвышается целый квартал гигантских казарм. В России больше казарм и солдат, чем где-либо в мире.

Над каждой помойкой, каждой кучей отбросов — гроздья людей. Ожесточенные стычки и споры из-за каждого капустного листа и каждой картофельной очистки. Преимущество — за женщинами и детьми из ближайших кварталов. Они поджидают заранее и хватают, что находят, прямо из-под носа у тех, кто иногда целыми часами — и понапрасну — идет сюда с отдаленных улиц.

Старики, мужчины и женщины, слабые и оттиснутые в сторону, стоят вокруг, беспомощно заливаясь слезами.

Может быть, старик с маслобойки, где выжимают Масло из подсолнечника, припас для них кусочек жмыха? Он добрый, отдает все, что может, — и тем не менее ежедневно сотни людей уходят с пустыми руками. Когда он знает, что его не контролируют, он за кусочек мыла или за табак дает даже немножко масла.

На широком плацу, окруженном казарменными блоками бывшей советской военный школы, изрытом глубокими траншеями, еще напоминающими об ожесточенных боях, идет жесткая муштра: казацкие сотни и свыше тысячи русских добровольцев осваивают немецкие команды. Калмыки и киргизы в серо-зеленых формах учатся отбивать парадный шаг.

Немецкие и русские унтер-офицеры, мирно объединившись, носятся бешено по плацу, выкрикивая команды, и как на площадке перед немецкой казармой, несется: «Ложись! Встать! Шагом марш! Ложись!»

Одна из добровольческих рот строится в маршевую колонну. Немецкие и русские унтер-офицеры встают в передние ряды, и обер-лейтенант напряженно вглядывается в плоские монгольские лица, пытаясь понять, что на них выражено. Они добровольно обязались служить Главным образом, чтобы избежать голода в лагерях для военнопленных. Через несколько недель они отправятся вахтерами на склады боеприпасов и продовольствия или обозными в запасные части, где, наконец, смогут отъесться, а это главное для них. Они усердные, преданные и надежные. Попытки сформировать из них армию, как предлагал генерал Власов, чтобы бросить против коммунистов славянско-антибольшевистский блок, застряли где-то в самом начале и были отклонены немецким военным руководством: недостаток доверия, нехватка необходимого военного снаряжения и прежде всего отсутствие понимания других народов!

— Песню! — И действительно, киргизы и калмыки, ухмыляясь от удовольствия, затягивают нечто, что, при некоторой фантазии, можно считать похожим на песню.

Лейтенант Носбергер, который командует этой ротой и как раз велит занять позицию, очень горд.

Он браво встает навытяжку перед Виссе, сияет.

— Ну, что скажешь?

— Феноменально!

— Двух переводчиков я потребовал, чтобы объяснили этим людям текст!

И он мечтательно продолжает:

— Когда посмотришь на этих монголов, не зная их толком, то так и тянет схватиться за спину, нет ли в ней уже кинжала, но на самом деле они действительно настроены против большевиков и так надежны, что я сам пошел бы с ними на фронт!

— Значит, ты не прочь? — улыбаясь, спрашивает Виссе.

— Ну да! Мне эта лавочка здесь осточертела, и больше всего мне хотелось бы найти свою вестфальскую компашку, из которой я после ранения на Волхове, как раз в прошлое Рождество, и выбыл! Кстати, чего генерал от тебя хотел? — спрашивает он у Виссе.

— Отличный парень этот наш старик. Кавалер «Ордена за заслуги». Гибкий, живой, легкий на подъем, В свои семьдесят еще отлично мог бы командовать дивизией. Он очень доволен тем, как идет подготовка добровольческих частей, особенно хвалил нас. Из резерва командного состава очень хочет создать постоянный полковой штаб и чтоб в нем были молодые, толковые офицеры. Он во что бы то ни стало хочет удержать нас здесь, но с меня хватит двух месяцев тыла и этой постоянной возни со снабженцами из-за каждого куска! Сколько жульничества у этих тыловых крыс!

— Говорят, по приказу фюрера раненые и получившие инвалидность фронтовые офицеры, которые пригодны для несения гарнизонной службы в сухопутных войсках, теперь будут использоваться в высших штабах и наведут там шороху! Как думаешь, выйдет из этого что-нибудь? — сомневается Носбергер.

— Как бы не так!

— А мне здесь так осточертело! — жалуется лейтенант. — Если ты уедешь, у меня здесь вообще никого не останется! И надоело мне мотаться курьером. Хочу, наконец, руководить частью и хоть заработать «Железный крест» I степени. А то офицеру стыдно оставаться с одним спортивным значком.

Как представителю командира Виссе приходится выполнять самую неожиданную работу.

Майор Ребхан три дня назад уехал в Днепропетровск.

Он хотел проинспектировать тамошний обоз и подразделения, оставляемые для прикрытия, которые бесконтрольно вели там спокойную жизнь, найти прежнюю квартиру, в которой провел прошлую зиму и прежде всего, хоть чем-то помочь своим людям. Он был комендантом местечка под Днепропетровском, знал, где что можно взять, и на всякий случаи захватил с собой пятитонку.

На Днепре все время, пока созревал урожай, было тихо, и там наверняка можно было кое-чем разжиться.

Бобовые, мясо, рыба для вечно голодных добровольческих частей, которые способны были поглощать невообразимое количество еды. Особенно мука, печеный хлеб — важнейшие продукты для обмена. Захлеб на базаре можно было выменять водопроводные краны, металлические обшивки, дверные ручки и инструменты, заполучить обратно то, что русские отвинчивали и воровали в казармах.

Да и немецкие командные инстанции, ведающие распределением стекла, кожи и обмундирования, ничего не дадут по простому запросу. Если хочешь, чтобы тебе отремонтировали машину раньше, чем кончится война, необходимо сопроводить это намерение бутылкой шнапса и сигаретами.