Чтение онлайн

При въезде во внутренний двор замка Ладлоу Изабелла и члены ее свиты обнаружили недавно завершенный, хотя и непривычный комплекс зданий. Центр самого крупного всегда служил большим залом, в одном конце которого можно было отыскать личные и светлые покои (где лорд с семьей преимущественно жили), а в другом — кухни, кладовые и остальные служебные помещения. В Ладлоу отец и мать Джоан перестроили большой зал и светлые покои почти сорок лет тому назад. Роджер же недавно прибавил новый верхний этаж к светлому комплексу де Женевиллей и воздвиг в противоположном конце зала свежий ансамбль освещаемых солнцем зданий. Кухни переместили вдоль другой стороны двора. В результате замок получил две роскошных и потрясающих воображение дамских светлицы: одну для Джоан, а вторую — для Изабеллы. Решение Мортимером проблемы размещения под одной крышей и супруги, и возлюбленной, без того, чтобы Джоан отступила и предоставила преимущество его подруге в своем же собственном замке, обернулось архитектурным шедевром из двух наполовину обособленных средневековых палат. Джоан, очевидно, осталась в расширенном здании, принадлежащем де Женевиллям, тогда как Изабелла, Эдвард и Филиппа поселились в новых светлых комнатах в окружении скульптур королей и королев, образующих часть созданных для интерьеров украшений. История не рассказывает, в какое крыло удалился на ночь сам Роджер, и не счел ли он высшей доблестью сдержанность, укрывшись в объятиях Морфея в стенах домика у ворот.

Переустройство Ладлоу изнутри не было предпринято исключительно из чувства долга, Мортимер наслаждался спонсированием строительных работ. Это являлось одним из его любимых удовольствий, наряду с иноземными одеждами и изысканными тканями, ювелирными украшениями, изделиями из серебра, доспехами, вином и турнирами. Одновременно с работами в Ладлоу Роджер продолжал переустройство замка Уигмор, отчего, вероятно, попросил короля предоставить ему все руководство проектом, отдав затем монаршую цитадель в Хенли. Также Мортимер пристроил к церкви в Лейнтвардине часовню, возможно, возведенную для расширения приходского храма в Уигморе, о чем ходатайствовали его посетители, а во внешнем дворе замка в Ладлоу устроил часовню в честь Святого Петра. Строительство часовен могло показаться отчасти не свойственным Роджеру: по сравнению с современниками, особенно с Изабеллой, он не был откровенно религиозным человеком. Мортимер не отправлялся в паломничества, хотя однажды и дал подобный обет, и совершал довольно мало пожалований монастырским учреждениям. Большинство из сделанных даров относились к членам его семьи. Только при столкновении с чрезвычайными обстоятельствами разум Роджера обращался к Богу. Подобный прецедент имел место в Тауэре накануне его побега. В тот момент Мортимер обещал, — если Святой Петр освободит молящегося из тюрьмы, он воздвигнет часовню, посвященную ему, откуда и возникло здание на внешнем дворе замка Ладлоу. Роджер равно соорудил примыкающую к часовне полукруглую башню, сегодня известную как Башня Мортимера. Два священника, для которых она, вероятно, должна была служить жилищем, получали оплату за ежедневные мессы в вечную благодарность за чудо побега из самой пугающей в стране темницы.

Роджер Мортимер находился сейчас на пике своего могущества. Он мог позволить себе расслабиться и пировать вместе с королевским окружением, отправиться с юным сувереном на ястребиную охоту, поучаствовать с сыновьями и членами двора в турнире. Вероятно, Роджер присоединился к танцам, либо послушал читающиеся вслух романы в обществе жены и Изабеллы. Его окружали великолепные вышивки и гобелены, чужеземные латы и серебряные с золотыми узоры. Хотя постельные покрывала и подушки, гобелены и роскошные изделия с тканями, упоминаемые в списках владений Роджера и Джоан в 1321–1322 годах, все исчезли, блеск внутренней обстановки замка возможно восстановить из перечня благ Мортимера, обнаруженного в Уигморе и Ладлоу в 1330 году. Личные путевые вещи Роджера и собственность Джоан не были зафиксированы, но там присутствовали несколько позолоченных чаш с посеребренными навершиями, включая одну, внутри украшенную силуэтами бабуина с луком в руке и второго со щитом на самом донышке, на котором выгравировали гербы Англии и Франции. В перечне числились несколько серебряных сосудов для воды, а также занавеси для большого зала, демонстрирующие исторические сюжеты из истории Уэльса. Важно, что там нашли комплект шелкового постельного белья с покрывалом, расшитым изображением замка любви с прилагающимися к нему портьерами из зеленого шелка со вставками из тафты и четырьмя такими же зелеными ковриками, вышитыми белыми и алыми розами. Вдобавок в перечне был комплект белых льняных украшенных бабочками покрывал с такими же покрывалами и четырьмя соответствующими ковриками, равно как и набор из красных шерстяных постельных принадлежностей с также прилагающимися к ним покрывалами и двумя ковриками. В списке стоял внушительный белый гобелен для зала из восемнадцати частей, снова украшенный бабочками. Рядом обнаружилось две туники, расшитых гербами дядюшки Роджера, лорда Мортимера из Чирка. Одна была бархатной, вторая — шелковой, но подбитой желтым бархатом и алым синдоном (тонким видом льняной ткани). Подбитая желтым туника также была украшена лилиями и желтыми розами. Беглый взгляд на имущество, путешествовавшее вместе с Мортимером, обнаруживает несколько серебряных предметов, записанных в 1330 году у лондонского ювелира, а весь краткий список открывает еще больше великолепия, среди которого Роджер теперь жил ежедневно. У него имелись крупное серебряное блюдо, весом в девятнадцать пудов, и большой серебряный кубок для вина, крышка и подставка от которого были позолочены и покрыты эмалью в виде гербов Мортимера. Там же числились чаша с крышкой и треножником-держателем, целиком из серебра, с выгравированной на ней листвой, позолоченная, с выведенными эмалью гербами Мортимеров и де Женевиллей, серебряный кувшин для вина с запечатленными глазурью разнообразными гербами предков Роджера и прилагающийся к нему кувшин для питьевой воды. В этом же перечне мы видим четыре кубка для вина, из которых один отличался позолоченной внутренней частью, а у других на основаниях красовались гербы Роджера. Большая солонка с серебряной крышкой весила более шести фунтов и стояла на затканной серебром столовой скатерти. Вне всяких сомнений, в июне 1328 года замок Ладлоу, начиная от шелкового постельного белья и заканчивая изделиями из серебра был столь же богат и роскошен, сколь и каждый из монарших чертогов на территории страны.

Помимо приверженности к архитектуре и изысканным условиям жизни, Роджер Мортимер продолжал отдавать предпочтение рыцарским турнирам. Пусть все его прежние доспехи оказались проданы Эдвардом Вторым после заключения их владельца в 1322 году в темницу, впоследствии он приобрел для себя новые. В стенах Ладлоу и Уигмора Роджер хранил то, что удалось спасти, включая сюда пару пластинчатых лат, покрытых позолоченной тканью, и другую, украшенную алым синдоном. С ними лежали алый бархатный турнирный камзол с серебряной вышивкой и соответствующие ему щит, расписанный бабочками, крыльями которым служил герб Мортимера, и штандарт из синдона же. Рядом находились комплект из зеленого бархата для скакуна на случай турнира, два знамени с гербом Мортимера, — одно из синдона, второе — старое и потрепанное. Здесь же присутствовали разнообразные детали металлических пластин для плеч, кистей, рук и ног, три пары утяжеленных кожаных покрытий для защиты бедер, две пары обуви, десять камзолов из уэльской ткани, визуально поделенной на четыре квадрата с красным рукавом, четыре турнирных баскинета (тесно спаянных внутри шлема), четыре обычных поединочных шлема (три из которых были позолочены), шесть железных корсетов, три боевых шлема и другие многочисленные мелочи. Бархатный камзол для турниров казался очень похожим на подаренный Эдвардом Вторым в 1307 году Пьеру Гавестону. Разделенные на квадраты камзолы с красным рукавом напоминали о зеленых туниках, разделенных на квадраты и с желтым рукавом, выделяющих людей Роджера во время мятежа в 1321 году. Это было чем-то большим, нежели простая ностальгия. Это являлось попыткой создать личный рыцарски настроенный двор, поднять себя в представлении окружающих и жить в соответствии с высшим рыцарским идеалом.

Рыцарство даже в 1328 году считалось концепцией неуловимой. Король Эдвард все еще кипел от ярости, что его заставили уступить Шотландию. С его точки зрения это казалось чудовищным и трусливым. История с Шотландией унизила монарха, он стремился, чтобы все буквально понимали суть его мыслей по данному поводу. А пока Роджер исполнял почетную обязанность развлекать суверена в Ладлоу, приносившую ему больше общественного уважения, нежели удовольствия. Два дня спустя королевский поезд с создаваемым им шумом, со слугами, духовными лицами, с общей суетой и хмурым юным сувереном тронулся, — сначала в ближайшую усадьбу в Бромьярде, затем — в Уорчестер.

Там, тогда как монаршая свита ждала обсуждения войны с Францией с Генри Ланкастером, Эдвард согласился предоставить Мортимеру испрашиваемое руководство над строительством. Казалось, что гнев короля утихал. И тут появился Ланкастер и раздраженно отказался говорить о Франции. По словам лорда Ланкастера, собравшийся Совет, как он назвал Роджера и его избранный круг пэров и священников, чересчур мал для рассмотрения такого весомого вопроса. Звучало как откровенное оскорбление: словно Мортимер приспосабливал власть к своим потребностям. Эдвард согласился с графом, снова выразив гнев от условий, при которых у него отторгли Шотландию. Ланкастер настоял на созыве Парламента на севере страны. Роджер уступил, велев, дабы подобное собрание состоялось в Йорке шестью неделями позже. Король заявил о нежелании давать дальнейший ход договору с Шотландией. Но оказалось слишком поздно, Изабелла напомнила, — родная сестра Эдварда, Джоан, уже в следующем месяце должна была выйти замуж за Дэвида Брюса, будущего суверена соседнего государства. Король на это дерзко ответил: он никогда не признает шотландскую независимость и брачную церемонию не посетит. Завершение спора обратилось в его решение: если монарх не желает присутствовать, его никто не станет беспокоить. Как впоследствии и поступили.

*

Роджер и Изабелла отправились на север с Генри де Бургхершем и дочерью королевы, Джоан, оставив Эдварда на землях Уэльской Марки с Генри Ланкастером. С первого взгляда кажется, что они пошли на риск, толкнув Эдварда в руки своих противников, однако, предварительно ими были приняты меры предосторожности. Большая печать находилась у пары, на хранении Бургхерша, и, пусть с королем оставили личную печать, Эдвард осознавал, ярость Роджера лучше не провоцировать. И министры, и шпионы, продолжали наблюдать за своим сувереном и за каждым его приказом. Что до Ланкастера, он был лишен власти, потому что, Эдвард не доверял лорду. Рассвирепевший и разочарованный Ланкастер прилюдно объявил об испытываемой по отношению к Мортимеру и Изабелле враждебности. Автор летописи Брут начинает отсчет тиранического правления четы именно с этого мгновения.

Можно представить себе, с какими чувствами королева ехала в начале июля на север, в Бервик. Она отдавала семилетнюю дочь шотландцам, заклятым врагам Англии. Для маленькой Джоан путешествие должно было таить множество страхов. В возрасте четырех лет она пережила разлуку с матерью, когда Изабелла уехала во Францию. Теперь это происходило опять, но на сей раз уже окончательно. Шотландцы не могли ничем помочь, хотя называли девочку «Джоан Миротворица», словно таково было ее единственное предназначение. В Бервике, 16 июля, малышка сочеталась узами брака с пятилетним Дэвидом Брюсом, переместившись под опеку Томаса Рэндольфа и Черного Дугласа. Казалось, англичане и шотландцы чудесно поладили, — они много пировали и устраивали торжественные мероприятия, однако сердца и невесты, и ее матушки пылали от тяжелых чувств.

У Роджера тоже имелись причины для размышлений. Пусть он сейчас знал, что супруга старшего сына ожидает его первого внука, также Мортимеру стало известно о смерти второго сына, Роджера. Посреди лета, ознаменованного собственной славой, после присутствия на свадьбах дочерей в обществе самого монарха и чести принимать и развлекать его в Ладлоу, Мортимер страдал от самого тяжелого из существующих ударов. Победоносный сезон завершался хлопотами по перевозке тела отпрыска в Уигморский монастырь для погребения.

У нас нет никаких сведений об эмоциях Роджера, как и о частной жизни кого-либо из его семьи, поэтому крайне сложно сказать, что означала для него подобная утрата. Представляется, что родных Мортимер ценил высоко. Циничное объяснение заключалось бы в отношении к детям через призму их способности совершать политически весомые союзы путем вступления в брак. Но это правдиво только отчасти. Межсемейные браки имели тенденцию быть значительными, исключительно, когда между супругами царила духовная близость. Более того, скорее, чем создавать новые союзы, браки склонялись к укреплению уже существующих. Очень важно, что Роджер и Джоан не совпадали по настрою с предыдущими поколениями своих семей, предписывая супружеские узы старшим сыну и дочери, а младших отдавая в церковь. Вместо этого все их дети получали возможность жениться или выйти замуж и обрести независимость. Все младшие сыновья прошли посвящение в рыцари и были обеспечены собственными владениями. Эдмунд и Джеффри проводили время при дворе, причем последний казался особенно любимым обоими родителями. Отправленные Эдвардом Вторым и Деспенсером в монастыри дочери дождались освобождения, предоставления им еще более роскошных условий и относительной свободы, свойственной повседневности женщин, вышедших замуж за аристократов. Лишь одна из дочерей, Изабелла, не вступила в брак, но это может просто указывать на то, что она не дожила до возраста, в котором обзаводятся мужем. Равно как число отпрысков Роджера и Джоан в комплексе намекает на сильнее обычного склонность проводить друг с другом время, обращение Мортимера с детьми тоже кажется отражающим верность им, глубже принятой у одержимых властью вельмож.

Что до взаимоотношений Роджера с женой, он очевидно продолжал с ней видеться, по крайней мере, по важным поводам, а Джоан могла легко посещать двор вдобавок к наездам Мортимера в Ладлоу. Его чувства к супруге отличались уважением, что иллюстрирует отправка Джоан подарка в виде книг в 1327 году, случайные мелкие пожалования монастырю Аконбери, где жили ее сестры, и включение Роджером имени матери своих детей в список упоминаемых в молитвах в декабре 1328 года. Не обнаруживается дара, преподносимого Джоан, который также не касался бы и Мортимера, но это уже обуславливалось природой средневекового владения землей. Во всех юридических вопросах, относящихся к Ирландии или к Ладлоу имя леди Мортимер обычно упоминалось рядом с именем лорда Мортимера, но опять-таки, это было ожидаемым каждым явлением. Возможно, продолжающиеся пожалования паре в Ирландии были выгодны им обоим, и, разумеется, Джоан не осталась без единой монеты в кармане. Но, вероятно, в странном обустройстве светлых палат в замке Ладлоу и в изготовлении серебряных предметов с сочетающимися гербами Джоан и Роджера, два года спустя забранных Мортимером с собой в Лондон, получится распознать элементы поддержания супругами взаимоотношений. Благодаря намекам на близость с Джоан и с детьми, представляется, — смерть сына стала для Роджера настоящим ударом и даже, не исключено, одной из причин начала возведения им часовни при церкви в Лейнтвардине.