Чтение онлайн

Каждая из подробностей приведенных доказательств сама по себе позволяет лишь попытаться предположить беременность. Но вместе они намекают, — в декабре 1329 года Изабелла родила Роджеру сына. Кроме того, по всей видимости, Эдварду рассказали о произошедшем. Оповещение суверена сыграло значительную роль, так как им можно объяснить ухудшение в то время взаимоотношений между ним и Мортимером. Вплоть до конца 1329 года Роджер превосходил по влиятельности и короля, и двор, хотя и оставался к Эдварду почтителен. Все признаки неуважения, как пребывание в сидячем положении в его присутствии, передвижение рядом и, в конце концов, заявления, что слушать следует правителя, а не монарха, — ведут счет с позднего лета 1329 года.

В чем заключался истинный смысл беременности 1329 года, так это в воздействии, оказанном ею на Роджера и Изабеллу и на их взаимоотношения с Эдвардом. Каким образом они сумели справиться с давлением на себя необходимости сохранить ее в тайне, будучи постоянно на людях и наблюдая за работой правительства? Что случилось с их личными отношениями? Так как Изабелла уже являлась связанной с Мортимером своей от него зависимостью в деле сокрытия и обеспечения безопасности Эдварду Второму, вероятно, беременность лишь укрепила понимание, — они никогда не смогут покинуть друг друга, ибо, в таком случае, секрет разрушит жизнь обоих. Но что это значило для взаимоотношений Роджера с Эдвардом? То, что он стал еще крепче связан с королевской семьей. Роджер не только обладал властью над низложенным монархом и любовью королевы Изабеллы, теперь он был биологически связан с Эдвардом через единоутробного сводного брата молодого человека. Отныне суверен не мог больше надеяться, что Мортимер когда-нибудь покинет двор. Если Изабелла носила ребенка, то Роджер вливался в монарший клан благодаря кровному родству. Чтобы его выдавить, следовало пролить эту кровь.

*

В борьбе за власть между двумя мужчинами ставки резко возросли, поэтому участились случаи шпионства, козней, вероломных интриг и обманов. Джон Виард, многолетний соратник Роджера, стал сейчас старшим офицером при короле и шпионом. Возможно, он рассказывал Мортимеру, что граф Кент посетил в Авиньоне Папу и обсуждал с ним заточение Эдварда Второго. В Париже, в покоях герцога Брабанта, граф участвовал о разговорах о судьбе изгнанных Генри де Бомона и Томаса Росселина. Вероятно, именно Виард узнал, что Кент с супругой отправились в паломничество в Сантьяго де Компостелла, что на севере Испании. Как бы то ни было, Роджер разработал план убийства вельможи. Но, очевидно, шпионы находились на службе и у Эдварда. Монарх проведал о планах Мортимера и сумел вовремя предупредить Кента о грозящей его жизни в Сантьяго опасности. Суверен и Роджер разыгрывали свою личную битву словно смертельную шахматную партию на поле Европы, дома любезно обмениваясь официальными дарами.

В конце августа 1329 года Мортимер решил устроить турнир Круглого Стола в стиле его знаменитого деда. Поводом и причиной для праздника стала церемония нового двойного брака в семье, как и предыдущим летом, но на этот раз в качестве женихов выступали более могущественные люди. Со времени прошлой свадьбы в доме Роджер стал графом, поэтому его дочери могли надеяться выйти за графов или за их сыновей. Одна из дочерей, Агнес, сочеталась браком с молодым графом Пембруком, Лоуренсом де Гастингсом, чье право вступления в союз находилось в руках у Мортимера. Другая добилась еще более выдающегося замужества, войдя в королевский клан. Разрешить сыну и наследнику жениться на дочери Роджера, Беатрис, убедили графа Норфолка, дядюшку суверена. Обычно считали, что четвертый в очереди к трону человек должен заключить лучший союз, чем с шестой дочерью недавно получившего титул графа Марча, но время было совсем не обычное.

Накануне выезда в Уигмор предположительно беременная Изабелла сделала распоряжения на случай своей смерти. 2 сентября она велела, дабы Роджеру при подобном обороте событий достался замок Монтгомери и относящееся к нему лордство сотни Чирбери. Также он должен быть сохранять замок Билд, заботясь о нем за символически взимаемую арендную плату. Утвердив эти приказания, королевский кортеж направился в сторону границы с Уэльсом, к следующему вечеру добравшись до Леоминстера. Оттуда, они днем совершили короткий переезд в Уигмор.

Посмотреть на турнир собралась внушительная толпа. Мортимер оплатил все из конфискованной у Деспенсеров казны и из монаршего пожалования в тысячу фунтов стерлингов. Графы и бароны расположились лагерем в долине под крепостью и вокруг маленького городка Уигмора. По охотничьим угодьям распростерлись шатры. Как и на турнире Круглого Стола, устроенном дедом Роджера, совершались дары, происходили обмены знаками любви, рыцари сражались, а зрители наблюдали за ними с возвышений вокруг арены. Мортимер взял на себя роль Артура, а сидящая рядом с ним Изабелла, сыграла Гвиневру, созерцающую события. Каждый из дней состязаний король одаривал Роджера формальными пожалованиями драгоценностей и покрытых золотом и серебром кубков, включая сюда преподнесенный 5 сентября французский монарший кубок с гербами Франции и Наварры, уже описанный выше.

Турнир в Уигморе продолжался в течение двух или трех дней. Все это время Мортимер являлся темой обсуждений, затмевая даже дочерей в момент заключения ими брачных союзов. Люди отмечали его близость к королевской семье, свободное обращение с нею. Надевший, в подражание Артуру, корону и с матушкой суверена рядом, Роджер на глазах у толпы ставил себя выше истинного суверена. Выбери он роль Ланселота, это смотрелось бы забавно и иронично, и королю Эдварду (в качестве Артура) ничего бы не угрожало. Но Мортимер не просто исполнял отведенную ему роль, он важно напоминал окружающим, что именно ему, а не Эдварду выпало происходить из рода Артура. Среди народа ходили слухи, что Роджер теперь сам стремился стать монархом. Люди не нуждались в пророчестве Мерлина, научившем бы их трактовке символизма носимой графом короны.

Здесь и крылись корни допущенного Мортимером промаха. Он не являлся членом монаршего клана, и его попытки предстать таковым выглядели извращенными. Тщательно продуманная и «удивительно» богатая одежда, странная и по стилю, и по цвету, особо бралась на вооружение. Демонстрируемые драгоценности вызывали зависть. Повседневно привычное обращение с королем задевало каждого из наблюдавших, — ведь Роджер шел рядом с Эдвардом и сидел в его присутствии. Люди были потрясены выказываемым Мортимером безрассудством. Не спасал и внушительный размер личного хозяйства, — почти две сотни человек, то есть, столько же, сколько вооруженных солдат мог позволить себе содержать суверен. Порождаемые сравнения с королем Артуром становились уже не просто отчасти смехотворными. Дед Роджера пятью десятилетиями раньше в финале своей славной карьеры мог удалиться от дел, отметив это турниром Круглого Стола, но Мортимер-младший, совсем не в пользу для себя, вызывал сравнения с доселе непревзойденным Артуром из легенды о Круглом Столе, с тем, кто, предположительно, сражался с великанами, выиграл каждую из выпавших на его долю битв, завоевал Францию, спасал похищенных девиц и предводительствовал блестящей командой рыцарей. Как мог Роджер сравниться с «самым достойным из властителей, известных тогда в мире?»

Самостоятельное создание Роджером рыцарского великолепия и могущества перешло допустимые границы. Он окружил себя представителями королевской семьи и всеми возможными ловушками роскоши, придворной, полагающейся в силу происхождения, обладания состоянием и влиянием, но и граф, и каждый до единого из знающих его, понимали, — Мортимер — сын простого барона с территории Уэльской Марки. Роджер не завоевал славу, равную его герою, Уильяму Маршалу, графу Пембруку, напротив, добился ее ловкостью. Власть Мортимера оказалась достигнута не благодаря мудрости, а через хитрость. Лишь один человек обладал достаточной смелостью, чтобы прилюдно встать и в лицо сказать Роджеру, как он стал смешон. В Уигморе сэр Джеффри Мортимер, любимый отпрыск графа, объявил отцу, что тот превратился в «короля сумасбродств». Фраза была символичной и говорящей. Вельможа сумасбродно пришел к компрометации своей близости к трону, постепенно сам переняв монаршее достоинство, и равно сумасбродно, утратил способность здравого оценивания и надзора за общественным мнением. Он стал чересчур могущественным.

*

После состоявшегося в Уигморе турнира конфликт в сердце правительства перешел в более горячую стадию. Эдвар плохо отреагировал на демонстрацию Роджером власти и сейчас же предпринял первые шаги к возвращению себе монаршего могущества. 12 сентября он отправил за границу своего друга и доверенное лицо, сэра Уильяма де Монтегю. Для общества его задача заключалась в посещении Гаскони, но у гонца были еще и тайные поручения, — поехать к Папе в Авиньон и проинформировать понтифика о происходящем в Англии. Услышав о международной миссии Монтегю, Мортимер преисполнился подозрениями и настоял на сопровождении его сэром Бартоломью де Бургхершем, братом архиепископа Линкольна. Тем не менее, в Авиньоне Монтегю удалось ускользнуть от спутника и добиться личной с Папой встречи. Назад он привез сообщение о желании святого отца иметь некий знак, по которому тот сумеет отличить послания Эдварда от писем, отправляемых от его имени Роджером. Король ответил в начале следующего года, собственноручно подписав документ словами «Pater Sancte» («Святой отец»), что стало самым ранним из его сохранившихся автографов.

Придворный кортеж покатил дальше. 16 сентября в Глостере король добился успеха, назначив вместо поставленного Роджером казначеем Томаса де Чарлтона Роберта Уодхауса, прежде бывшего хранителем гардероба Эдварда. Неделей позже монарх поднажал и устроил назначение хранителем личной печати своего секретаря, Ричарда де Бери. Все это представлялось ветхозаветной надписью, проступающей на стене: Эдвард медленно наращивал степень влияния. Мортимеру и Изабелле приходилось искать равновесие между возможной тайной беременностью и столь же тайным проживанием низложенного суверена в замке Корф и укрепляющейся неприязнью знати вкупе с властными честолюбивыми намерениями семнадцатилетнего короля. Вдобавок, в августе 1329 года могла произойти попытка освобождения Эдварда Второго. В конце сентября Роджер назначил Джона Малтраверса официальным хранителем крепости Корф, чтобы он защищал заключенного в ней бывшего монарха.