Чтение онлайн

Точно так же, как поступающий на службу дворянин перестает быть носителем заслуг своего рода, бегущий в город мужчина перестает быть монопольным носителем тайны родового занятия и окончательно теряет способность вне социума обеспечить себя и свою семью. В стремительно развивающейся городской культуре это обстоятельство лишает его решающего преимущества перед женщиной. Он продолжает оставаться «кормильцем», – но и только. Утрачивая право (а вместе с ним и способность) на творческую самостоятельность, он деградирует как личность. А следовательно, и как носитель иной, более возвышенной природы, мужчина, во всяком случае в основной массе этого контингента, перестает существовать. Именно эта масса очень скоро станет переполнять растущие города. Добавим, что к рассматриваемому времени организуются и женские производства: «Наши предки – бургомистры и совет города Кельна – в год от рождества господня 1437 в мае месяце, в понедельник, следующий за днем св. Люции, учредили женский шелкоткацкий цех, утвердили его на прочных законах и предписаниях и дали означенным ткачихам устав, приложив к нему городскую печать <…>. Устав был дан по предложению и нижайшей просьбе наших дорогих и верных бюргерш и жительниц из числа ткачих шелковых изделий…» [510] . Словом, нередко женщина становится таким же «кормильцем», как и мужчина, и это, в свою очередь, не может не влиять на распределение гендерных ролей.

Так что историческое превращение деревенского мигранта из хозяина «дела» в неквалифицированного слугу, более того, раба машины

происходит на фоне поступательного развития женщины.

Кстати, не только в социальных «низах», но, в других сословиях оно имеет другую природу. Если на время забыть о женщине городских низов и даже о той, которая принадлежит к аристократическим фамилиям (там хорошей образованностью удивить трудно), мы увидим, что женщина среднего класса,

получает возможность развиваться; хороший достаток, досуг, позволяющий переложить даже заботы о доме, детях на плечи служанок, формирующаяся в ее среде культурная норма, наконец, просто мода на образованность рождают потребность в духовной пище. Отвечая вызовам времени, она обращается к книгам, и это, в свою очередь, сокращает дистанцию, которая складывалась между полами.

Уместно отметить еще одно немаловажное обстоятельство, о котором позднее заговорит упомянутый выше Ч. П. Сноу. С развитием производительных сил общества культурные запросы мужчины по преимуществу сдвигаются в сферу «другой», техногенной, культуры и прикладного, утилитарного знания. В свою очередь, женщина, принадлежащая не только высшему обществу, но и в средних слоях, становится активным потребителем гуманитарных ценностей. Так, уже дамы «Кентерберийских рассказов» свободно цитируют античных философов и проявляют похвальную широту мысли. Конечно, можно предположить, что многое в их уста вкладывает сам Чосер, однако приводившийся выше пример его младшей современницы Кристины Пизанской показывает, что чрезмерного преувеличения здесь нет. Между тем вплоть до XIX века только гуманитарная образованность будет относиться к культуре «первого сорта»; все прикладное ранжируется по более низкому разряду и не идет в сравнение с ценностями классического образования. Можно по-разному относиться к этому обстоятельству, но здесь тоже культурная норма, которая не может быть игнорирована никем. «Ошибаешься, – горячо возразил Мартин. – Все люди и все слои общества или, вернее, почти все люди и слои общества подражают тем, кто стоит выше. Ну, а кто в обществе стоит выше всех? Бездельники, богатые бездельники. Как правило, они не знают того, что знают люди, занятые каким либо делом. Слушать разговоры о деле бездельникам скучно, вот они и определили, что это узкопрофессиональные разговоры и вести их в обществе, не годится. Они же определили, какие темы не узкопрофессиональные и о чем, стало быть, годится беседовать: это новейшие оперы, новейшие романы, карты, бильярд, коктейли, автомобили, скачки, ловля форелей или голубого тунца, охота на крупного зверя, парусный спорт и прочее в том же роде, – и заметь, все это бездельники хорошо знают. По сути, это – узкопрофессиональные разговоры бездельников. И самое смешное, что многие умные люди или те, кто слывет умными людьми, позволяют бездельникам навязывать им свои дурацкие правила» [513] . Уже хотя бы для того, чтобы не задеть женщину, простим Мартину Идену «бездельников», и отметим, что эта культурная норма, в свою очередь, способствует ее возвышению.

Это возвышение сокращает дистанцию, превосходство профессионала остается вдали за тем «морем», где вершатся его труды, ценности, обладателем которых остается он, сдвигаются в сторону того, о чем не принято говорить в хорошем обществе, в своем же доме женщина обнаруживает следы собственных преимуществ перед ним.

Что касается городского «дна», то там сакралитет мужчины, идущее от древности представление о его принадлежности к какой-то иной природе утрачивается в еще большей мере. Потерявший независимость, неквалифицированный работник, который легко заменяется животным или машиной, он самим ходом вещей становится в один ряд с ними. Между тем, в отличие от деревни, жизнь городских сословий протекает у всех на виду, даже там, где между ними лежит огромная социальная дистанция, они не разделены расстояниями, не отгорожены замковыми рвами и стенами. Единственным, что отграничивает городской патрициат и «золотую середину» города от его «черни», становится контраст культур. Однако во всем, что касается культуры, далекие от нее «низы» города не способны ни к какому анализу, здесь властвует только подсознание. Подсознание же говорит о собственном падении. А значит, прежде всего – о падении мужчины. Это тоже не может не сближать его с собирательной женщиной.

Когда дистанция слишком велика, она не воспринимается критически и предстает как некое естественное состояние, обусловленное неотменимыми законами природы. Теперь же и на «дне» общества, и в его «золотой середине» различие между мужчиной и женщиной перестает быть принципиальным, расстояние между ними сокращается до такой степени, что становится предметом анализа. Поэтому вовсе не случайно рождение мысли, утверждающей не то что равенство женщины и мужчины – превосходство женской природы над природой противоположного пола. О Кристине Пизанской, «Книга о женском граде» которой часто рассматривается как первая декларация феминизма, уже говорилось. Уместно упомянуть и о других выступлениях, вот лишь некоторые факты, собранные В. И. Успенской. Мартин ле Франк (Франция, 1442) в книге «Защитник дам» резюмирует известные аргументы за и против женщин и становится на сторону защитников женского пола. Генрих Корнелий Агриппа (Германия, 1529), немецкий медик и просветитель издает «Величие и превосходство женщин», где приводятся высказывания и рассуждения мужчин-философов, историков и поэтов в пользу женщин, при этом автор провозглашает превосходство женского пола над мужским. В 1510 г. английский парламент выдает лицензию 30 женщинам на занятия хирургией, акушерством и гинекологией. В 1553 г. Гильом Постель (Франция) присоединяется к спору о женщинах, публикуя трактат, содержащий мистическое прославление женщин. В 1559 Маргарита Наваррская публикует «Гептамерон», в котором защищает женщин от продолжающихся мизогинистских атак со стороны авторов-мужчин [514] …

Отчуждение знания, редукция труда, появление большого числа униженных подчинением мануфактуре неквалифицированных работников в одном социальном слое, радикальный сдвиг культуры в сторону прикладного знания – в другом, ведут к тому, что мужчина утрачивает многое и от своего сакралитета и от своей власти. Он перестает быть высшим существом, естественным господином женщины, сама природа которой делает возможным ее выживание только под его опекой. Неудивительно, что у нее начинает складываться совершенно новый взгляд на вещи, согласно которому неравенство полов не имеет под собой никаких, во всяком случае объективных, то есть независящих от сознания, оснований. В сухом остатке остается одно: только предрассудки служат причиной подчиненности женщины.

Таким образом, семья нового типа, семья с оборванной линией преемственности, семья, в которой мужчина перестает быть демиургом, носителем иной (более возвышенной) природы, где женщина впервые осознает свое равенство с ним (нередко превосходство), рождается в городе. Ее парадная, выставочная форма, которой со временем предстоит стать самостоятельной ценностью, культурным эталоном, – появляется на стыке второго и третьего сословий; «изнанка» – в среде деградирующей массы деревенских мигрантов. Не образующая род, семья, возникающая в среднем классе, и семья городского плебея – это две формы одного и того же начала, два его полюса. И обе формы сообщают дополнительную инерцию фундаментальным гендерным сдвигам.

Появление семьи нового типа не может не беспокоить социум. Дело не только в том, что ей практически нечего передать новым поколениям (хотя, конечно, и это становится вызовом, ибо там, где обрывается линия преемственности, возникает соблазн нигилизма по отношению ко всем базовым ценностям общества). Именно в ней рождается крамольная для единого социального организма мысль о том, что брак и любовь должны стоять рядом. Разумеется, это не значит, что не образующая род семья появляется лишь там, где возникает взаимное чувство. Физиологические ритмы полов оказываются вполне достаточным основанием их сожительства, но и это основание подрывает фундаментальные устои социума.

Крамола любви состоит в том, что с нею долг мужчины и женщины перед городом и миром перестает быть непререкаемым абсолютом. Ведь библейский наказ «плодитесь, размножайтесь» подразумевает не просто умножение солдат и податного люда. Таким он предстает лишь в сознании института государственной власти. В понимании же социума главное заключается не в продолжении рода, но в преемственности родового занятия. В далеком прошлом остается система ценностей, где численность рода определяла его статус, становление государственности приводит к тому, что положение начинает формировать исполняемая функция. Долгом перед государством становится именно она, и гигиена межпоколенной коммуникации не может смириться с возможностью фильтрации его велений быстропроходящими капризами чувств. Словом, в старой аксиоматике любовь и семья «по природе» враждебны друг другу.

Между тем мы видели, что межполовая коммуникация постепенно отрывается от коммуникации межпоколенной, и семья нового типа закрепляет этот разрыв. Часть окончательно отрывается от своего целого, и связь поколений оказывается под угрозой. Образуемому взаимным влечением союзу не только нечего передать своим детям – ни мужчина, ни женщина уже не видят в детях свое продолжение.

Впрочем, безразличие к ним, которое возникает там, где семья формируется как простое сожительство взаимозависимых людей, тоже опасно. Равнодушие к детям существовало и существует, и это не должно ни удивлять, ни коробить нас, но все же это крайняя форма семейных отношений (которая, к слову, не такая редкость и в наши дни). Родительская любовь, конечно же, существовала и раньше. Вот только важно понять, что мы не вправе переносить современные представления на прошлое. Между тем забота о детях, которая занимает значительное место в сегодняшней жизни, лишь отчасти определяется органикой, куда как большее в нашем отношении к новым поколениям производно от культурной нормы. В условиях социума сама «биология» человека вынуждена адаптироваться не только к материальным факторам окружающей среды, но и к диктату порождаемой им культуры. Но если так, то эволюция нормы обязана влечь за собой эволюцию биологического инстинкта, который связывает родителей с их потомством. Другими словами, порождаемое культурой безразличие к детям не может не вести и к его угасанию.