Чтение онлайн

С Ионой творилось странное — губы смеялись, а глаза плакали.

— Знаешь, кто перед тобой, Евдошка? Я ведь отец твой родной. Марья женой моей в миру была.

Отроковица удивленно отверзла рот.

— Батюшка! — бросилась в его объятья.

Иона утирал рукавом слезы. Глядя на них, и Трифон с Василием радовались. Оба знали, отчего так случилось, что первый священник Колы Иван Басенцов вскоре должен был покинуть кольский приход и уйти монашествовать. Девочка родилась слабой, вот-вот могла помереть, и решено было окрестить ее немедленно. Других православных женок или девиц в Коле тогда не имелось, и пришлось попадье стать крестной матерью своей же дочери. С собственным мужем ее связали узы духовного родства, в котором, как в тесном родстве по крови, невозможна плотская связь. Поп Иван оставил семью на попечение родни и ушел на Печенгу, к Трифону. Сказал ему: «Теперь, атаман, бери меня в свою дружину, как предлагал когда-то». А в Колу прислали иерействовать попа Василия.

— Батюшка! Ведь это Христос меня на эту луду посадил, чтобы нам с тобой увидаться! — Евдошка блаженно улыбалась и казалась совсем здоровой, щеки разрумянились. — Поплывем к нам в Умбу, я тебя в дом приведу, мамка-то обрадуется!

— Не могу, — мягко отказался Иона. — Монах я, видишь, ни к чему мне с женками видеться.

— Да мамка-то уже старая, за тридцать годов-то ей. Око твое не поблазнится, батюшка! — настойчиво упрашивала девочка.

Поп Василий снова положил ладонь ей на голову.

— Не заступай путей Господних, дитя.

Отроковица обернулась и, ласково погладив его руку, спросила:

— А твой-то путь тяжек был, отче?.. С женкой-то небось легче?

Не ответив, Василий сел за весла, оттолкнул карбас от луды.

Евдошка, не став печалиться, кинулась на колени перед Ионой:

— Батюшка, благослови мне попадьей быть, как в лета войду!

— А жених-то есть? — оторопел тот.

— Есть, есть, он нынче книжную науку от нашего дьякона в разум берет. Тоже Ивашкой кличут.

Иона торжественно благословил дочерь.

Туман помалу расступался, стали проглядывать плоские угоры Терского берега. До Умбы-реки и поморского села на ней было верст десять.

Трое отцов в карбасе молча поминали каждый свое. Иона — оставленную по церковному правилу жену Марью. Василий — убиенную им Агафью, гроб ее и помощь от нее на морских путях. Трифон вспоминал свои давние молитвы о том, чтобы ему нести покаяние за рабу Божью Елену как за венчанную жену. О том, как был услышан и мука его с тех пор будто вдвое легче сделалась, будто и она, как жена мужу, стала помогать нести эту тяжесть... Еще Трифон думал о попе Василии — что за морской подвиг дано ему исцелять души и телеса, и не напрасно для самого Трифона было это путешествие вокруг Мурманского Носа. Василий теперь сравнялся в духовных дарах с Феодоритом, и Бог через него щедро подает благодать...

Евдошка, погрызя сушеную рыбину, мирно уснула меж ними.

* * *

На крепостной стене Вардехуса стояли двое. Они негромко разговаривали, наблюдая, как кипящее ледяной пеной море затягивает пелена мороси и тумана. Серая мгла шла от Варангер-фьорда, скрыв берег в той стороне.

— Русский поп жену привез, — пробормотал Хагстром, запахнув меховой плащ от сырого холода.

— Что? — удивился его собеседник.

— Ничего, Эрих. Ничего... Так что вы говорите?

— Я говорил, на Кегоре русские рыбаки похвалялись, будто какой-то чудодей очистил Святой мыс от древоточца и теперь они могут бесстрашно и без помех ходить из Гандвика в норвежские воды.

— Басни русских суеверов и религиозных безумцев, — усмехнулся Хагстром. Глядя на туман, он снова ушел в свои мысли. — Но зачем он три года... слышите, Эрих, три года, летом и зимой плавал в море с гробом убитой жены?..

— Я не вполне понимаю вас, герр Хагстром.

— ...Непостижимый фанатизм. Даже у папистов ничего такого и близко нет. И с этими русскими нам жить бок о бок?

Капитан королевского флота, раздраженный бессвязной речью помощника фогта, совершенно не знал, как ответить на его вопрос.

Лето 1571-е

1

В горницу, лихо топоча, внесся Спирька. Отдышался стоймя, подхватил со стола кувшин, плеснул в кружку квасу и присосался. Осушив, пихнул в сторону холопа, прислуживавшего за трапезой, сам принялся разделывать ножом запеченый телячий окорок. Московский большой дворянин Аверкий Палицын отодвинул горшок недоеденной тресковой ухи, наваристой, но пахнущей резко, непривычно.

— Ну? Что говорят?

— За горододельцем послано. Лодья морская ввечеру будет. — Холоп быстро и нахально засунул в рот кус мяса. — Перегрузят походное снаряженье, с утрева можно плыть. У самого моря в монастыре засел царев посол Иван Григорьич Старый, что в Норвегу отправлен. Дожидается, пока ему посольскую деньгу со дворов соберут... — Спирька дожевал и кивнул на отверстую дверь. — К тебе, Аверкий Иваныч, колмогорский купчина просится. Поминков три бочки сгрузил с телеги. С палтасиной, говорит, с сельдью да с семужиной. В дорожку воеводе, мол, пускай отведает бачуринского посола.

Он навалил в блюдо горкой ломтей окорока, изукрасил сверху рыжей подливой и поставил перед хозяином. Доверху наполнил высокую кружку светлым вином.

— Спутал с кем, — отмахнулся Палицын. — Рано мне в воеводы. Отошли его прочь.

— Не, не спутал, — с довольной рожей молвил Спирька. — К воеводе Палицыну, говорит, для тайного разговору про государеву корысть. Купцом Бачуриным прозвался.

— Бачурин... Бачурин... — Аверкий нахмурился и перестал есть. — Ладно, позови. Сам во двор пойди. Чтоб не подслушивал под дверью, слышь?! — крикнул он вслед убегшему холопу...

Гость вошел, степенно держа себя перед служильцем царского двора. Снял богатую шапку, надломил поясницу в поклоне.

— Здрав буди, воевода. Двинской торговой человек Бачурин, — назвал он себя и, оглядясь, без приглашенья пристроил широкие телеса на лавку. — Со словом до тебя.

Сам без зазрения пустил очи разглядывать московского посланца, будто сваха — девку на выданье. И видно стало, как засомневался — не слишком ли молод для важных государевых дел? Аверкий в свой черед усмехнулся: купчина обрядился будто под венец — малиновые сапоги, поверх смарагдового зипуна — атласный в узорах опашень с бобровой оторочкой, шапка из парчи. Дворянину впору такие одежды.

— Воинским головой зови, не ошибешься, — поправил его.

— Наслышаны мы, — с достоинством кивнул Бачурин, — будто царь и великий князь отправил тебя со стрельцами и пушками до Мурмана, крепостной град ставить на монастырской реке Печенге. — Не дождавшись ответа, продолжал: — Государево око далеко зрит. Отседова, от Колмогор-то, Мурман далеконько, в Москве-то и вовсе не слыхан, не видан... А у нас-то Палицыны — ведомый род, — вдруг переменил он разговор, видя, что Аверкий заскучал. — Ешшо я малой был, а в Колмогорах наместничал Афанасий Иваныч Палицын. С отцом моим, Куприяном Бачуриным, уважителен был. Не родня ли?