Чтение онлайн

— Дед по прямой.

— Убивца-то так и не сыскали тогдась. — Купец истово обнес лоб и грудь крестом. — С самой Москвы, с Разбойной избы подьячие приезжали обыскивать, а не нашли. Прям тута он и жил, в наместничьем дому, тута и принял смертно мученье.

Аверкий, отхлебнув вина, заперхал. Пока кашлял, Бачурин вновь съехал на другое.

— Крепко ли здоров государь наш Иван Васильевич? Не хворает ли?

— Не хворает.

— Вот и слава те, Господи. Ну и мы царскою милостью живы-здоровы. И не сеем столько, сколько в жнитве берем. Вона какова милость-то царска к нам, грешным.

— Сколько ж в серебряных рублях той милости вышло, которую из варзужских мужиков тогда палками вышибли? — со злым прищуром спросил вдруг Аверкий.

Бачурин смотрел невинно, будто невдомек стало, о чем спрос.

— Что глядишь как непорочная девица? Напомнить, как ты донос царю подослал, будто тяглецы из Варзуги в казну долг не платят?

— С братовьями старейшими челобитье то государю подавали. — Купец заосанился. — По чести писали. Откуп десятины с Варзуги наш был, а мужички задолжали четыреста рублев. Земщина лишала прибытка государеву опричну казну...

— Только мужики те про этот долг ни сном ни духом не ведали. Под битьем не вспоминали.

— Подл народишко-то, — слащаво заулыбался Бачурин. — За полушку и освежеванье вытерпит, а волею не отдаст. А рази недоволен остался государь нашим усердием? Две тыщи рублев в казну пошло.

— Доволен, — отрезал, будто плюнул, Палицын.

— И слава Богу. Опричнину-то не хочет ли отменить? — будто мимоходом, однако настороженно осведомился купец. Получив в ответ качанье палицынской головы, вновь повеселел. — Опричнина есть царска мудрость и велика государева польза... А я к тебе, Аверкий Иванович, и пришел с государевым делом...

Четверть часа спустя Палицын был в подробностях введен в оное дело. Поелику царь Иван Васильевич осерчал на аглицких немцев и торговые грамоты с ними порвал, а все товары их забрал в казну, нынче в Колмогорах не стало торговли с иноземцами. От чего всем купецким людям на Двине великий убыток и беда. Можно было б помочь делу, торгуя с другими немцами, голанскими да брабанскими, в волостке Кола на Мурмане. Но там почти хозяевами сидят пришлые пермские и вычегодские купцы Строгановы, Яков да Григорий. Подбили под себя всех каргопольских и онежских купчишек, иным прочим в кольскую торговлишку не проникнуть — будто заплот поставлен. Строгановский прикащик Баженин платит мзду кандалажским подьячим, сборщикам пошлин, а царской казне лишь малая доля прибылей перепадает. Помимо того, на строгановских дворах у Кольской губы и на солеварнях прикащик Баженин собирает изменных людишек, бежавших с Новгородчины в лопские земли от прошлогоднего царского гнева и царских казней.

— Сколько ж бежало их? — спросил Аверкий, нехотя вспоминая опричный поход прошлой зимы, резню в Торжке, Твери, Новгороде и прощальный взор убитого новгородской рогатиной отца. Простолюдин, который орудовал той рогатиной, тут же был изрублен в куски.

— Тыщи, — заверил Бачурин. — И дале Мурмана побегли бы на полуночь, кабы море не остановило. Строгановы-то и примыслили тех изменных людишек на лодьи сажать и свои пермски да вычегодски вотчины ими заселять. Там и царска рука до них не дотянется.

Но и на том строгановские вины не закончились. Бьют царю челом двинские купцы Бачурины, что прикащик Баженин с хозяйского ведома и умысла клевещет на них. Будто-де Бачурины в сговоре с аглицкими немцами пять годов назад науськали своих людей на голанского купца Филипку Винтерконига и вырезали всю его лодейную дружину вместе с ним, а товар пограбили. А ничего того и в помине не было.

Из рукава зипуна Бачурин извлек свиток, положил на край стола.

— Тут все отписано как есть.

Аверкий брать свиток не стал.

— А не боязно со Строгановыми тягаться? — спросил с подковыркой. — Те со своими пермскими вотчинами сами в опричнину попросились, и царь им не отказал.

Бачурин ответил прямым и упрямым взглядом.

— Подымешь ли сие дело, господин воинский голова? В накладе не останешься.

— Подыму, — не моргнув, обещал Палицын. — Сей же миг подыму. Спирька! — заорал он, зная, что холоп все равно не пошел во двор, как велено, а залег в доме поблизости...

Спустя короткое время Бачурина вывели из дому под руки двое стрельцов. Остальные бегали, собирая потребное для допроса — скамьи, ремни, стол, писаря с перьями, бумагами и чернилами. С конюшни принесли плети, приволокли бочку рассола. Колмогорская челядь наблюдала с изумленной опаской, разинув рты. Писарь дрожал от ужаса. Бачурины на Двине первые после царя и митрополита люди. А ныне одного из них будут сечь?!

— Доносчику первый кнут, — скушно, как о будничной докуке объявил Палицын и кивнул стрельцам.

Купец будто только теперь понял, что хотят с ним делать. Он выпал из опашня к ногам Аверкия и попытался обнять его сапоги.

— Не соромь, воевода! — страшно закричал. — Что хошь тебе... серебра, мехов...

Палицын брезгливо отпихнул его. Трое стрельцов сдергивали одежды с ползающего по земле купца. Тот ревел белугой и извивался оплывшим телом, беспомощно лягался.

— Царю... верой и правдой... Пощади, воевода... Неложно тебе говорил... за что бить хочешь?!

Нагого и воющего купца подняли, уложили провисшим животом на скамью. Обездвижили руки и ноги ремнями.

— Подтвердишь свои слова под пыткой, дам ход твоему челобитью. — Аверкий помахал в воздухе свернутой грамоткой. — Порфирий! Приступайте.

— Я до царя дойду и на тебя самого челобитье подам!.. — сквозь рыданья успел выкрикнуть Бачурин, прежде чем плеть начала рассекать и кровавить белую кожу на спине...

До пятидесяти ударов не досчитали нескольких. Писарь трясущейся рукой дописал пытошное признание, присушил чернила песком. Аверкий, взяв и читая, морщился на прыгающий почерк.

— ...пытуемый на пристрастном допросе признал и честно подтвердил, что оговорил Якова и Григория Строгановых, именитых торговых людей Перми Малой и Великой, а такоже их прикащика в мурманской волостке Кола Амоса Баженина, будто бы де они имеют злостный умысел противу государевой казны и самого царя и великого князя всея Русии... А сделал тот поклеп, дабы именитых людей Строгановых выжить из кольской торговли с иноземцами и самому в оной торговле иметь долю...

Бросил лист на стол писцу:

— Перебели два раза, и пусть в губной избе скрепят печатями. Один список мне, другой колмогорскому губному старосте.

Затем подошел к скамье, на которой всхлипывал и стонал поруганный, дрожащий всем телом купец. Его уже облили водой, светло-красные струйки стекали по бокам с изорванной спины. Аверкий опустился на корточки возле купецкой головы и негромко заговорил:

— А не за что тебе государю челом на меня бить. Я, царев опричник, клялся измену зубами выгрызать и всю нечисть метлой поганой выметать. Ты ж государю клевету хотел поднести, аки сущую правду, лжою своею опутать. Таких, как ты, я на обед по паре съедаю. — Он взял купца за волосы и поднял от скамьи голову, чтоб смотреть в глаза. — Запомни: с опричниной не шуткуют. Сперва ты верхом на ней других топчешь, а после она тебя топчет. Если же разонравились тебе опричные порядки — подай-ка царю челобитье, чтоб отменил их... Ну что, расхотел на меня кляузничать?