Чтение онлайн

Александр не стал увлекаться преследованием разгромленного левого крыла персов, Македонец прекрасно понимал, что его тяжелой пехоте требуется помощь. Развернув свою победоносную конницу, он двинул ее на незащищенный левый фланг греческих наемников. Страшный удар сомкнутого строя гетайров заставил греков откатиться от берега – сариссофоры наконец вскарабкались наверх, образовали подобие боевого строя и ощетинились лесом пик. И тут македонский царь увидел Дария! Он возвышался в своей колеснице над сражающимися и метал дротики в оказавшихся поблизости врагов. Александр указал на него копьем и повел кавалерийский клин в атаку на Царя царей. Но брат персидского царя Оксатр увидел опасность, грозившую повелителю, и с 1000 отборных всадников преградил путь неистовому Македонцу. Произошла страшная свалка, оба отряда смешались, Оксатр боевым топором крушил всех подступавших к нему, оставаясь неуязвимым благодаря крепким доспехам и высочайшему умению владеть оружием. Но македонцы напирали, персидские латники один за другим падали на землю, несколько их полководцев было убито и наконец они дрогнули, а гетайры прорвались к колеснице. И тут Дарий увидел своего врага. Залитый своей и чужой кровью, рубя кривой махайрой направо и налево, он приближался к персидскому царю. Владыка Азии посмотрел в безумные глаза македонского царя, спрыгнул с колесницы, подбежал к стоявшему рядом коню, вскочил в седло и помчался прочь. Увидев, что Царь царей бежал, побежали и те, кто был рядом, – паника, словно приливная волна, захлестывала персидскую армию, пока не захлестнула всю. Сначала маленькими ручейками, а потом могучим, неудержимым потоком толпы беглецов хлынули прочь с поля боя. Персидская армия обратилась в бегство.

А на правом фланге персы торжествовали победу. Часть фессалийской конницы была рассеяна, другие продолжали отбиваться от наседавших вражеских всадников, а старик Парменион носился вдоль рядов, удерживая свои отряды от беспорядочного бегства. Но словно молния, пронеслась по рядам персов и мидийцев весть, что Царь царей бежал, наемники покидают поле боя, а вся персидская армия превратилась в стадо бегущих овец. Кто-то стал разворачивать коней и уходить с места битвы, кто-то продолжал вести сражение, но в настроении воинов произошел надлом, и противник этим воспользовался. Отступившие фессалийцы сомкнули ряды и вновь атаковали врага, ощетинившиеся пиками пехотинцы двинулись вперед, и прославленная кавалерия персидского царя начала отступать. Однако покрытые доспехами кони, истомленные яростным сражением и весом сидящих на них панцирных всадников, не могли быстро передвигаться по заваленной телами павших долине. А потому фессалийцы легко окружали и брали в плен знатных витязей, которые, видя, что сопротивление бесполезно, предпочитали сдаться и сохранить себе жизнь. Узнав, что враг разбит и на правом фланге, а опасность его армии больше не угрожает, царь Александр бросился в погоню за Дарием. Толпы беглецов запрудили все горные тропы и дороги, македонские всадники устали рубить бегущих, но еще больше персов погибло в давке и сорвалось со скал, стараясь как можно быстрее покинуть это проклятое место. Македонец гнался за персидским царем до самой темноты – поняв, что того ему все равно не догнать, он повернул назад и поехал в сторону персидского лагеря, откуда доносились радостные крики победителей и отчаянные вопли побежденных.

Битва была ожесточенной, но, судя по всему, не особенно долгой, большая часть времени ушла на преследование разбитого врага. Потери персов источники единодушно объявляют как 100 000 погибших пехотинцев и 10 000 кавалеристов. Здесь хотелось бы обратить внимание вот на что: в Древнем мире основные потери на поле боя армии несли не во время сражения, а во время бегства. А здесь бегство было массовым, пути отступления проходили в горной местности, где не каждый сможет правильно себя повести, а потому их количество не должно удивлять. Например, персидской кавалерии удирать по горным тропам было практически невозможно, да и необходимым знанием окрестностей они вряд ли обладали. Античные историки прямо называют причину таких громадных потерь – условия местности « так как многотысячной толпе пришлось бежать в теснинах, то вся окрестность наполнилась трупами» (Диодор). Ему вторит Арриан: « Птолемей, сын Лага, следовавший тогда за Александром, рассказывает, что когда они, преследуя Дария, оказались у какой-то пропасти, то перешли через нее по трупам». Да и наступившая темнота явно не помогла тем, кто блуждал в горах, наоборот, стало еще опасней, ибо шанс не заметить пропасть и сорваться туда возрастал многократно. А вот по поводу македонских потерь меня терзают смутные сомнения – такие же сомнения посещали меня во время изучения Римско-Македонских войн. И так как элемент пропаганды налицо, историю пишут победители, и не стоит удивляться, когда потери победившей стороны исчисляются десятками людей, а проигравших – многими тысячами. По Диодору, погибло: «у македонцев около 300 пехотинцев и человек полтораста всадников». Вот так, не больше и не меньше. А как же быть с жесточайшим сражением между фалангой и наемниками, ведь есть свидетельство Арриана, что: «пал Птолемей, сын Селевка, человек большой доблести, и около 120 непоследних македонцев». А ведь этот Птолемей был одним из командиров подразделений фаланги, о чем ранее указывает тот же Арриан, а эти «120 непоследних македонцев» явно были представителями младшего командного состава. Что же тогда говорить о простых бойцах, их явно было больше! Да и тяжелая персидская конница, атакуя войска Пармениона, явно наносила в рукопашной удары не по воздуху, не просто так часть фессалийской кавалерии разбежалась. В дальнейшем римские и проримски настроенные историки возьмут на вооружение этот элемент пропаганды и обратят его против самих же македонцев – когда Римская республика и Македонское царство схлестнутся в смертельной борьбе, то потери римлян всегда будут в несколько раз меньше, чем у их врагов. В итоге ситуация дойдет до абсурда – в битве при Пидне на 20 000 убитых македонцев придется 100 римлян, но все равно найдутся люди, которые в эти байки будут верить и с увлечением их повторять. Словом, применительно к македонцам можно сказать – как аукнулось, так и откликнулось! А что касается непосредственно царя Александра, то « он был ранен в бедро кинжалом, но что ранение не было опасным» (Плутарх).

Битва закончена, враг разбит, и торжествующая толпа македонской солдатни хлынула во вражеский лагерь. И Курций Руф, и Диодор оставили красочное описание того погрома, который там учинили победители. « Македонцы прекратили преследование и занялись грабежом: больше всего в царских палатах, где было много богатства. Из царской сокровищницы расхищено было много серебра, немало золота, огромное количество роскошных одежд. Награблено было немало богатства также у царских друзей, родных и прочих военачальников» (Диодор). Досталось и женщинам, которых в персидском лагере оказалось полным-полно: « По древнему персидскому обычаю, за армией на колесницах, обитых золотыми пластинками, следовали женщины не только из царской семьи, но из семей родственных и дружественных царю… Одни солдаты тащили несчастных за волосы; другие, сорвав одежды, хватали обнаженных, ударяли их тупым концом копья и, пользуясь случаем, попирали то, что составляло их честь и славу» (Диодор). Лишь возвращение Александра из погони приостановило развернувшуюся вакханалию, мало ли как он мог посмотреть на такое безобразие, а своего царя македонцы явно побаивались. Об отношении царя к подобным вещам можно прочесть у Плутарха: « Узнав, что два македонянина, служившие под началом Пармениона, – Дамон и Тимофей, обесчестили жен каких-то наемников, царь письменно приказал Пармениону в случае, если это будет доказано, убить их, как диких зверей, сотворенных на пагубу людям». Семью же Дария спасло лишь то, что слуги македонского царя проявили завидную прыть и первыми захватили шатер Царя царей и всех, кто там находился. Сразу принялись за дело – навели относительный порядок и приготовили ванну и обед к прибытию своего повелителя. Плутарх приводит интереснейшее свидетельство того, как царь Македонии, страны, где и царский двор не отличался особым блеском, впервые столкнулся с роскошью восточных владык. « Когда Александр увидел всякого рода сосуды – кувшины, тазы, флаконы для притираний, все искусно сделанные из чистого золота, когда он услышал удивительный запах душистых трав и других благовоний, когда наконец он прошел в палатку, изумлявшую своими размерами, высотой, убранством лож и столов, – царь посмотрел на своих друзей и сказал: «Вот это, по-видимому, и значит царствовать!» Изумление царя понять можно, в суровой и далекой Македонии царский двор тоже не бедствовал, его предшественники уделяли этому много внимания, но все это не шло ни в какое сравнение с тем блеском Азии, с каким молодой человек впервые столкнулся. И самое главное, что принадлежит это все теперь Александру, и распоряжаться всем этим он может по своему усмотрению. « Затем Александр осмотрел богатства и сокровища Дария, попавшие в его руки, и был охвачен изумлением при виде всего этого. Тогда-то он начал впервые устраивать пышные трапезы и великолепные пиры» (Юстин). Наверное, именно с этого момента и стал проникать в царскую душу яд Востока, сначала маленькими каплями, а потом и более крупными дозами, незаметно меняя его отношение к окружающему его миру. Но до этого было пока далеко, а сейчас Македонец позволил себе сделать широкий жест – его отношение к семье побежденного врага, восхвалялось на протяжении веков. Он не только ни в чем их не ущемил, но оставил все так, как было при Дарии. Даже отрицательно настроенные по отношению к нему историки не могут здесь его упрекнуть – в этот момент Александр был безупречен. Замечательно высказался по этому поводу Диодор: « Я же вообще думаю, что среди множества прекрасных деяний, совершенных Александром, нет ни одного большего и более достойного памяти историка. Осады городов, сражения и прочие воинские деяния удачно заканчиваются благодаря счастливому случаю или доблести, но только мудрый почувствует жалость к тем, кто целиком оказался в его власти».

Но что самое главное, Александр мог себе такое позволить, ибо после битвы при Иссе он по-настоящему почувствовал себя царем Азии. Это не пророчество в Гордионе, которое само по себе ни чем не подкреплялось; именно здесь, на поле боя, с оружием в руках, он отстоял это право на высшую власть! На мой взгляд, именно эта битва стала переломным моментом в психологии македонского царя, он теперь Царь царей, он олицетворяет теперь высшую власть в державе Ахеменидов, и горе тому, кто на эту власть замахнется. А Дарий, потерявший эту власть, для него теперь не более чем простой смертный, на что Александр и не замедлил указать, когда получил от последнего письмо.

А персидский царь бежал с поля боя столь стремительно, что не рискнул приехать в Дамаск, где остались обоз и огромные денежные суммы. Присоединив к себе около 4000 персов и наемников, Дарий стремительно двигался к Евфрату, надеясь оставить между собой и Александром эту мощную водную преграду. И лишь на том берегу, придя в себя и успокоившись, Дарий отправил к македонскому царю послов с письмом, предлагая за выкуп отпустить его семью, оставить за ним все захваченные территории, а самим вступить в союз и дружбу. По сообщению Курция Руфа, это письмо привело Александра в сильное раздражение, « особенно его возмутило, что Дарий приписал себе царский титул, но не прибавил его к имени Александра». Мы уже отмечали, что после победы при Иссе взгляд на порядок вещей у царя Македонии стал другим – а вот Дарий этого не понял да и понимать не хотел, считая, что поражение, которое он потерпел, ровным счетом ничего не значит. Диодор прямо отмечает, что Царь царей « не пал духом, хотя его и постигло великое несчастье». Во все концы империи мчались гонцы, тысячи воинов из восточных сатрапий стекались в Вавилон, и у царя Персии были все основания надеяться, что в следующей битве боги будут на его стороне. А вот для Александра претензии Дария на корону, которую он, по мнению Македонца, утратил после поражения в битве, уже считались преступлением, что он и отметил в ответном письме своему персидскому коллеге: « В дальнейшем, когда будешь писать мне, пиши как к царю Азии, а не обращайся как к равному. Если тебе что нужно, скажи мне об этом как господину над всем, что было твоим. В противном случае я буду считать тебя обидчиком» (Арриан). Мир изменился, а вместе с ним и круто изменилась жизнь царя Александра.

Сразу после битвы Александр послал Пармениона в Дамаск захватить царский обоз и огромные богатства, которые свез туда Царь царей. Предприятие было довольно рискованным, никто и предположить не мог, как поведет себя персидский гарнизон, но старый вояка уверенно шел вперед « веря в счастье своего царя» (Курций Руф). Вера македонцев в своего предводителя достигла наивысшей точки – им казалось, что все, за что ни возьмется их царь, будет обречено на удачу. И надежды их вновь оправдались, сатрап Кофен сдал победителям и город, и все царское добро. « Большая часть добычи досталась фессалийским всадникам, особо отличившимся в битве: Александр намеренно послал в Дамаск именно их, желая дать им возможность обогатиться. Остальное войско Александра также имело все в изобилии. Македоняне тогда впервые научились ценить золото, серебро, женщин, вкусили прелесть варварского образа жизни и, точно псы, почуявшие след, торопились разыскать и захватить все богатства персов» (Плутарх). Да и македонский царь нашел в Дамаске кое-что для себя лично – « Барсина, вдова Мемнона, была взята в плен под Дамаском. Она получила греческое воспитание… (текст в оригинале испорчен) отличалась хорошим характером; отцом ее был Артабаз, сын царской дочери. Как рассказывает Аристобул, Александр последовал совету Пармениона, предложившему ему сблизиться с этой красивой и благородной женщиной». Все-таки иногда в жизни происходят странные вещи: кто бы мог подумать, что жена злейшего врага македонского царя станет его наложницей и в 327 г. до н. э. родит ему сына Геракла? К моменту их знакомства ей было 30 лет, и их связь с Александром продолжалась вплоть до женитьбы последнего на Роксане. После этого Барсина с сыном, который не рассматривался в качестве претендента на престол, проживала в Пергаме, и была убита в 309 г. до н. э. во время войн диадохов.

Между тем, пока Александр находился в Дамаске, перед ним встал очень сложный вопрос – что делать дальше? А вопрос был непраздный, и очень многое зависело от того, какое решение примет царь. С одной стороны, Дарий разбит, но не побежден окончательно, он собирает новое войско и как только будет готов, немедленно выступит навстречу врагу. Значит, есть смысл идти и атаковать его. С другой стороны, двигаться дальше на Восток, оставляя в тылу Сирию, Финикию, Палестину и, самое главное – Египет, было совсем неразумно. Персидский флот продолжал активные действия в акватории Эгейского моря, и хотя смертельной опасности теперь не представлял, но именно через его начальников шло снабжение золотом и оружием элементов, представляющих на Балканах опасность для Македонии. Царю очень хотелось выполнить свой план по занятию всех морских баз для вражеских кораблей и сделать персидский флот бесполезным, но для этого надо было двигаться на юг, вдоль побережья и в итоге атаковать Египет. Тщательно все обдумав, Александр принял решение идти на юг, в страну фараонов, занимая все прибрежные города. Время у него есть: пока Дарий стянет свои войска из самых отдаленных концов своих владений, пока обучит их и превратит в более-менее спаянное войско, сколько воды утечет! А затем, когда македонский царь закончит свои дела в Египте, он вернется назад, найдет Дария и постарается решить все одним сражением. Поход на юг начался.

Начало было удачным и многообещающим – древний город Библ прислал царю послов и заключил с ним союз, другой город, Арад, тоже открыл ворота. В Сидоне, одном из важнейших городов региона, правил царь Стратон, пользовавшийся полной поддержкой Дария, но горожане отказались сражаться за Царя царей, и под давлением народного мнения персидский ставленник был вынужден сдать город, а сам « признан недостойным царской власти» (Курций Руф). Александр сразу озадачил Гефестиона, поручив тому подыскать достойного кандидата на Сидонский трон, такого, чтобы устроил и пришлых македонцев, и местных финикийцев. Царский фаворит проявил в столь деликатном вопросе завидную ловкость и смекалку – на трон был посажен некто Абдалоним, дальний родственник свергнутого царя. На взгляд Гефестиона, этот кандидат на престол был идеальным – он не имел опоры ни в аристократических кругах, ни в деловых по причине своей жуткой бедности. А раз так, то единственное, с помощью чего он мог удержать свою власть, были длинные сариссы македонских солдат. Такой новый царь Сидона полностью устраивал Александра, который уже начал входить во вкус новой для себя роли вершителя судеб Востока. А вот с Запада вести приходили тревожные – те полководцы Дария, которые после битвы при Иссе сумели вывести своих людей, вторглись в Каппадокию, навербовали там воинов и двинулись на Лидию. По пути к ним присоединились отряды пафлагонцев, и вся эта лавина покатилась в сторону Эгейского побережья. Стратег Лидии Антигон проявил себя молодцом – собрав под свои знамена немногочисленных солдат, он смело вышел врагу навстречу и дал бой. « Судьба обеих сторон и в этом состязании оказалась такой же: персы после трех сражений в разных местах были рассеяны» (Курций Руф). И в Греции спартанский царь Агис, используя персидское золото, навербовал наемников, а потом открыл военные действия против царского наместника Антипатра. Но сильного беспокойства по этому вопросу Александр, судя по всему, не испытывал, Агис не Мемнон, и сил у его наместника вполне достаточно, чтобы с ним справиться. Сам же царь стремительно вел войско вдоль побережья на юг, и следующим городом, стоящим у него на пути, был город Тир.

Сначала казалось, что все закончится благополучно. Но это только казалось, потому что планы у сторон были абсолютно разные и взаимно исключали друг друга – Александр хотел занять своим гарнизоном город, а тирийцы не желали на своих улицах видеть македонских солдат. Но сразу идти на конфликт хитрые финикийцы не хотели, и в итоге в лагере царя оказалось их посольство, с изъявлениями покорности и поздравлениями по случаю великой победы. Завоеватель тоже решил, что удастся решить дело миром, и потому свою попытку войти в город с войсками объяснил религиозными соображениями – хочет он в городском храме Геракла принести жертву своему предку, ибо от него ведут свой род македонские цари. Но хитрых торговцев провести не удалось, и, сославшись на то, что им необходимо узнать мнение горожан, посольство вернулось в город. А их ответ был предсказуем: « горожане решили, что они сделают все, что прикажет Александр, но что никого из персов или македонцев они в город не пустят: при данных обстоятельствах это самая благовидная отговорка, а ввиду неизвестного исхода войны – и самое правильное поведение» (Арриан). Только царь такого поведения принять не мог, он эти земли уже своими считал, и потому такое поведение тирийцев расценил как наглость по отношению к нему и срочно собрал военный совет. Доводы царя в пользу осады непокорного города были вполне логичны – половину персидского флота составляют финикийские корабли и в случае взятия Тира они будут вынуждены оставить персов и вернуться к своим домам. Опять же, если продолжить движение на Египет и оставить в тылу эту первоклассную крепость, которая запросто сможет принять у себя персидский гарнизон, если вдруг настроения жителей изменятся, то это может привести к необратимым последствиям. Сразу возникнет угроза коммуникациям, будет нарушена связь с Малой Азией, а персидский флот будет иметь в своем распоряжении прекрасную морскую базу. И выход из такой ситуации только один – Тир должен быть взят любой ценой! Царь понимал, что предстоящее противостояние будет нелегким, он видел, какими мощнейшими укреплениями располагает город, но надеялся на свой воинский опыт, своих храбрых солдат и свою счастливую звезду.

Осада Тира македонской армией (январь – июль, 332 г. до н. э.) являлась одной из самых знаменитых осад античности, по масштабам сопоставимой разве что с осадой Сиракуз римлянами во время Второй Пунической войны. Именно здесь Александр использовал в полной мере тот опыт штурмов и осад, который приобрел в Малоазийской кампании, именно здесь он предстал перед миром как величайший мастер по взятию городов. И хотя осада продлилась 7 месяцев, что само по себе является длительным сроком, но и противник у него здесь был достойнейший.