Чтение онлайн

– Сердцу легче, когда в избе маленькие: настоящим жильем пахнет.

– Ну что ж. Хорошо надумали, - сказал Миликей.

Макрида повернулась лицом к печи.

– Ой, батюшки, дрова-то погасли!

– Я испугался: светает, а у председателя огня нет. Не захворал ли? думаю. Он рано вставал. Лампу засветит и читает, читает, гром его расшиби. До седьмого пота читает. Ты его одергивай малость.

– Пусть читает... а я буду слушать...

– Так ведь голова-то не каменная - заболеть может. Я его два раза останавливать принимался, а он мне: "Утром читать, говорит, хорошо - в голове, как в кладовке, все по полочкам разложишь".

Вошел сам хозяин. Сына, одетого в овчинную шубу, нес на руках. За ним Муйна вела Чечек.

Макрида Ивановна, всплеснув руками, кинулась навстречу Борлаю, выхватила у него ребенка и подбросила до потолка.

– Вот какой ты у меня вырастешь! Высокий да умный!

На лету поймала испугавшегося Анчи и прижала к груди.

– Не бойся, пташечка маленькая!

Сняла с ребенка шубку и посадила его на шесток.

– Погрейся тут. Мы с тобой умоемся. Рубашку новую сошьем.

Она схватила Чечек и, целуя в щечки, усадила ее на табуретку против печи. Девочка заплакала.

– Не надо, деточка, кукситься, я тебе буду мамой, - уговаривала Макрида, сняла с нее шапку и погладила голову.
– Мы гребеночку тебе купим, хорошенькую... Куклу сошьем!

Охлупнев пожал Борлаю руку:

– С женушкой тебя да со ласковой! Скоро свадебку играть, песни петь? Он повернулся к Макриде Ивановне: - Запомни, я буду посаженным отцом...

– Ладно. Только пособи мой дом сюда перевезти.

– А эту избу кому?

Борлай и Макрида Ивановна ответили вместе:

– Чаных будет жить здесь.

5

Вечером у скотного двора появился Бабинас Содонов. Борлай пригласил его:

– Заходи, полюбуйся на скот!
– и повернулся к Людмиле Владимировне, которая рассказывала членам правления, как сделать во дворе вытяжные трубы.

Бабинас вошел во двор.

– Погляжу, как скот в тепле живет, - сказал он.
– Старухи говорили, что коровы начнут кашлять.

– Глупостей много болтали. Пугали народ. "Алтайцам в избах жить нельзя - умрут".
– Сенюш посмотрел Бабинасу в глаза: - Ты помнишь это?

– А зачем худое вспоминать? Вспоминать надо хорошее. А больше думать о том, что сегодня делается.

– В этом ты прав.

– Вот я и приехал поговорить, - оживился Содонов.
– Ты, партийный человек, погляди, что делается в урочищах. От коровьего стона небо дрожит. Режут. Меня спрашивают: "Ты с коммунистами или с нами?"

– Кто спрашивает?

– Да многие... богатые. Пробуют распоряжаться: "Если с нами, то коров режь". А у меня рука не поднимается зря скотину губить. Зашел я сейчас к вам, - продолжал Содонов, - сердце радуется! Коров-то сколько!

– Хо!
– не удержался Борлай.
– А сколько у нас будет через три года! Тысячи!

Содонов гладил коров, заглядывал в кормушки.

Так они прошли половину двора.

Людмила Владимировна остановилась возле пестрой комолой коровы и, положив руку на ее спину, объявила:

– Это корова старая, давно приучена к подсосному доению. Сейчас ее будем доить по-новому, без теленка.

Борлай подошел к Бабинасу:

– Видишь, как мы живем? Хорошо?

Содонов посмотрел на Людмилу Владимировну, пытавшуюся подоить корову.

Корова лягалась, зло вращала круглыми глазами и тревожно мычала, словно теленка звала, но теленок не появлялся, и сосцы ее напоминали пустые мешочки.

– Вон, посмотри: сколько ученая баба вымя ни трясет, а корова молока ей не даст, теленка просит, - так привыкла. У старого человека тоже много старых привычек, - сказал Бабинас.

Людмила Владимировна взглянула на Миликея Никандровича, и он тотчас же поставил перед коровой ведро теплого пойла. Комолуха на секунду уткнула голову в пойло, потом облизала губы. Понравилось. Стала пить быстро и жадно.

Женщина погладила вымя и потянула за сосок. От сильной струи зазвенело дно жестяного ведра.

– Смотри, доит!
– воскликнул Сенюш, подтолкнув Бабинаса.

– Мы с Миликеем Никандровичем в три дня ее приучили, - сообщила Людмила Владимировна.

Из ближних избушек прибежали алтайки, смотрели на дойку и хлопали руками:

– Ишь как раздобрила корову!

– Умная женщина! Не зря ее учили.

Подоив Комолуху, Людмила Владимировна пошла записывать удои. Она просила доярок молоко от каждой коровы выливать отдельно в молокомер.

Борлай с Бабинасом вышли со скотного двора. Над долиной плыла луна в радужном ореоле. Дым над избами подымался столбами.

– Морозы начинаются, - заметил Токушев.

– У кого избушки, тем хорошо, - отозвался Содонов.

– Строй себе избушку, - посоветовал Борлай.

Содонов понял это как приглашение вернуться в колхоз и, повеселев, сказал:

– Сначала аил перевезу.
– И, не откладывая дела, спросил: - Где аилы ставят те... которые сейчас к вам приходят?

– Новые колхозники? Они сначала заявления пишут. Тебе хорошо: сын колхозник, грамотный - напишет.

6

В доме Охлупневых было тесно и чадно. Старухи в истрепанных чегедеках и засаленных шапках сушили на железной печке листовой табак, набивали им большие трубки и не торопясь курили.

Женщины помоложе сидели на лавках и табуретках, пришивали к новым рубашкам и платьям пуговицы, обметывали петли.

Маланья Ивановна подходила то к одной, то к другой, смотрела работу, а иногда брала иголку и показывала:

– Вот так обшивай.

Муйна, скинув шубу, на большом столе гладила утюгом суконные брюки.

Маланья Ивановна беспокойно посматривала на нее, а когда слегка запахло шерстью, посоветовала еще раз спрыснуть водой.

В дом вбежала сестра в легком платье, в светлом платочке. Лицо ее сияло невысказанной радостью, и она прямо с порога бросилась Маланье Ивановне на шею и обдала щеку горячим шепотом:

– Ничего ты не знаешь, Малаша. Не знаешь, не знаешь...

– Ты меня задушишь, заполошная.

Маланья Ивановна сняла с шеи руки сестры и спросила:

– Ну, что у тебя стряслось? То носа ко мне не показывала, а теперь обнимаешься до удушья.