Чтение онлайн

– Вы так же кидайте!
– подбадривала алтаек Макрида Ивановна.
– Выше! Дружнее!

Борлай смотрел на нее и не мог налюбоваться сильными и ловкими движениями, густым румянцем полных щек и задорным сиянием ясных глаз.

Она заметила его неотступный жаркий взгляд и по-озорному крикнула:

– Не засматривайся - сон потеряешь!

Смутившись, Борлай сунул в машину сразу полснопа. Барабан захлебнулся, ремень, щелкнув, слетел с колеса, и кони, вращая полегчавший круг, побежали рысью.

– Эх ты, молотильщик!
– смеялся Охлупнев.

Женщины широкими головками деревянных граблей толкали пшеницу на край тока. Двое мужчин лопатами кидали ее высоко в воздух. Через две-три секунды к ногам веяльщиков падал золотой дождь, а ветер распластывал над полем легкое крыло оранжевой половы.

Миликей Никандрович зачерпнул зерно ладонью и покачал перед собой:

– Пшеницы-то, пшеницы-то сколько мы сгребем! Я, однако, за всю свою жизнь не перевидал столько!
– Он настойчиво советовал Борлаю: - Надо непременно достать веялку. Лопатами колхозу орудовать не резон.

– Старик, обедать пора, - напомнила Маланья Ивановна.

– Обедать? Рано. Надо домолотить. Хорошо поработаешь - всласть поешь.

Он подхватил жену и бросил на солому, затем бросил Макриду Ивановну и нескольких алтаек. Бабы визжали. Смеясь, пытались свалить Миликея. Алтайки махали руками и шутливо плевались:

– Кермес такой!

Все кидали на него охапки соломы и громко хохотали.

Но вот Тюхтень взмахнул бичом, и барабан снова запел. Охлупнев побежал к машине, но там его место уже занял Айдаш.

– Ровнее подавай снопы в барабан. Растрясай. Вот так вот, - показал Миликей Никандрович, а сам взял масленку и приник к подшипнику. Прежде чем смазать, аккуратно стер пыль. Потом перешел на другую сторону барабана. Смазав всю машину, он прыгнул в короб, взял у старика длинное кнутовище и, размахивая бичом над головой, протяжно закричал, подбадривая лошадей:

– Оле-ле-о-о-о! Оле-о-оле!

Мягкий и певучий голос его плыл далеко по долине.

4

Осень шла по горам, опаляя лиственницы. Вечером сопки казались охваченными пламенем: словно языки огня подымались высоко по склонам и гасли у вечных снегов. Ельники в низинах и кедрачи наверху стояли зелеными островками.

На току ссыпали пшеницу в кожаные мешки.

– Чтобы кто-нибудь себе не отсыпал, вместе все поедем, - шепнул Сенюш Охлупневу.

– Весы большие до зарезу нужны, - отозвался Миликей Никандрович. Артели без весов никак нельзя. Человек-то хотя и в колхозе живет, а рука у него пока еще к себе гнется. Не у всех, понятно. Но ручаться боязно.

Макрида Ивановна поддерживала кожаный мешок руками и зубами, часто встряхивала его, чтобы больше вошло зерна.

Борлай черпал пшеницу широкой лопатой и осторожно ссыпал. Крупные зерна, слегка ударяясь о щеку, щекотали ее. Сердце радовалось хорошему урожаю: ведь это был первый урожай, выращенный людьми, которые до колхоза никогда не сеяли пшеницы и не знали вкуса хлеба. Весной они заботливо проборонили только что поднятую целину, крепкие, как войлок, пласты разрубили тяпками. И вот теперь их труд вознагражден! Они - с хлебом. Государству сдадут - они говорят об этом как о своем первом подарке, семена для будущего года приготовят и сами весь год будут есть белые лепешки и калачи. Женщины научатся ставить квашни и выпекать хлеб в печах. У Борлая и его товарищей, видать, хватит силы всю жизнь наново поставить.

Вдруг мешок лопнул по шву, и золотой ручей хлынул на край тока. Макрида Ивановна и Борлай вместе прижали руки к отверстию, останавливая поток зерна.

Руки женщины были горячими, в пальцах чувствовалась озабоченная дрожь: видно, что она дорожит каждым зернышком.

– У меня есть иголка, - сказала Макрида Ивановна.
– Сейчас зашью. Держи один.

Борлай перевернул мешок, устье поддерживал ногой, а руками - края разрыва. Игла едва прокалывала старую сухую кожу, ушко кололо палец, но Макрида Ивановна не замечала этого, - ей было приятно, что она помогает Борлаю, и хотелось все делать быстро и хорошо.

– Вроде крепко зашила, - сказала она и, наклонившись, зубами перегрызла нитку. Потом подобрала с земли все до зернышка. Когда распрямилась, глаза ее встретились с глазами Борлая.

– Спасибо!
– сказал он, схватил ее руку и потряс.

– Не за что, - улыбнулась Макрида Ивановна.

Они снова занялись пшеницей. Работали молча, старались все делать аккуратно, чтобы ни одно зерно не упало мимо мешка.

Лунной ночью караван лошадей, завьюченных кожаными мешками, направился к селению. Первый караван с колхозным хлебом! И не с ячменем, а с отличной пшеницей, впервые выращенной алтайцами!

5

Город лежал глубоко в долине. Вершины гор давно покрылись пушистым снегом, а внизу еще не упали последние листья в березовых рощах.

Каждое утро Анытпас подбегал к окну, надеясь увидеть искристый снег. Весной ему сократили срок и к Октябрьскому празднику, несомненно, отпустят на свободу. Он спал здоровым сном и вставал всегда раньше всех, до восхода солнца.

"Еще одной ночью меньше, - отмечал он каждое утро.
– Когда падут снега, будет праздник, и меня отпустят".

Позади - мучительное раздумье, бессонные ночи. А теперь даже солнце вставало как-то по-иному: смело, бодро, изгоняя туман из долин. Земля была усыпана яркими красками, которых в прошлом Анытпас не замечал. На многое он взглянул по-другому. Он узнал, почему одни жили богато, а у других не было ничего. Санашев посоветовал ему заранее подготовиться к тому дню, в который объявят о досрочном освобождении. Парню хотелось ответить комиссии так, чтобы слово его помнили многие годы.

И этот час наконец настал.

Был тихий вечер. В воздухе покачивались снежные звездочки, когда позвонили в колокол, подвешенный к перекладине между двумя столбами, вкопанными посреди двора. Анытпас бросился к читальне.

На недавно побеленных стенах висели красные полотнища и зеленые лапки пихты. Густой, пряный аромат хвои напоминал о лесных просторах родного края.

Анытпасу казалось, что все смотрели на его новую гимнастерку и сапоги. Это ему купил Санашев.

– Ты заработал, - сказал он.

Когда председатель комиссии назвал имя Анытпаса, парень задрожал от радости. Ему казалось, что он говорил полным голосом, но с ближних скамеек крикнули:

– Ничего не слышно!

– Товарищ Чичанов, пройдите сюда, - позвал прокурор.

Анытпас шагал и шагал, а стол, казалось, все еще был далеко. Белые стены как бы отступали перед ним.

– Встаньте вот здесь, - попросил председатель.

Анытпас увидел, что взоры всех устремлены на него, и фразы, заготовленные заранее, сразу вылетели из головы. Он долго стоял молча. Потом вспомнил Сапога, и кулаки его окаменели.

– Есть худая птица - филин, - твердо начал он, - хищная птица. У нее желтые глаза и вороной клюв. Я вырос в лесу, где было много таких птиц. Куда ни брошусь - везде филины.
– В глазах его блеснул гнев, и голос зазвучал еще сильнее.
– Одну лазейку для меня оставили. Отвернуться некуда. "Убей, говорят, человека. Он, говорят, худой. Старые обычаи нарушает. Не убьешь - сам пойдешь к длиннозубому злому богу Эрлику. Он из тебя лошадь сделает". Много врали, обманывали. Мне было страшно брать в руки ружье. А не брать - еще страшнее.