Чтение онлайн

С той минуты Байрым не мог найти себе места. Ему казалось, что кровь кипела в жилах. Мысли разлетались, как птицы, - не соберешь. Осталась одна - о том, что он скажет людям. Тысяча человек будет слушать его! Люди, приехавшие из Москвы, каждое слово запишут в книжки и после будут смотреть, выполняют ли алтайцы Каракольской долины то, о чем говорил Байрым Токушев. Много раз выступал он перед алтайцами и никогда не думал, что скажет лишнее слово, а теперь не доверял себе: ведь впервые придется говорить на большом съезде. И Байрым начал старательно подбирать фразу за фразой.

9

Городской театр переполнен. Зал залит огнями. На длинных железных стержнях - огромные ведра, обращенные доньями к сцене; в каждом ведре пылают солнечные осколки, взглянешь на них - глаза режет, на ресницы выкатываются слезинки.

К высокому столику подходят люди. Говорят о работе сельсоветов и колхозов, о посеве и семенах, о скоте и скотных дворах, о табунах и пастбищах. У этих людей больше заботы о посеве, чем у рядового крестьянина, даже больше, чем у товарищества. Байрыму приятно сидеть среди этих людей большой заботы и больших дел. Когда назвали его фамилию, он легко взбежал на сцену и повернулся к народу.

– Как говорить будем - не знаем. По-русски плохо умеем, - смущенно начал он, разглаживая исписанный листок бумаги.

– Говорите на родном языке. Есть переводчик.

Токушев обрадовался, отложил бумажку в сторону. Он начал с перекочевки в долину Голубых Ветров, рассказал о первых днях товарищества, тревожных, но полных уверенности, о схватках с баями. Воспоминания о днях победы окрыляли его, голос с каждой секундой звучал тверже. Вскидывая голову, он говорил все увлеченнее и громче.

Переводчик, безусый парень с голубыми глазами, дернул его за рукав и забормотал невнятно:

– Товарищ Токушев говорит, как плохо жилось кочевым алтайцам в старое время, как их эксплуатировали баи...

Байрым смотрел на переводчика и недовольно шевелил бровями.

– Теперь при Советской власти им стало жить лучше, - продолжал парень.
– У них появились товарищества.

Токушев подошел поближе к залу.

– Сам хочу по-русски говорить. Однако маленько лучше будет.
– Кивнул на переводчика: - Он много слов себе проглотил, вам не сказал.

Громкие рукоплескания и добродушный смех долго не давали говорить. Байрым смеялся вместе со всеми. Когда установилась тишина, он снова взял свою бумажку и смело начал по-русски:

– Раньше было темно-темно.
– Он поднял руки перед собою, точно слепой, нащупывающий какие-то стены.
– Алтай человек ходили так и лбами друг дружку - стук. Купец, много купец, бай, много бай было, под ногами вертелись, как злые собачонки, рвали с русска бедняк, с алтай бедный человек рвали. Теперь светает, шибко скоро светает. Русский стал брат алтай бедный человек, алтай - русска брат.

Аплодисменты прервали речь. Шипели "юпитеры". Щелкали фотоаппараты. Байрым отворачивался от яркого света, закрывал глаза ладонью.

– Весной и осенью алтай человек кочевал. Скоро алтай колхоз скажет: кончай кочевать!.. Так партия учит.
– Он взмахнул рукой.
– Теперь алтай бедный человек последний раз кочует. От единоличник аил в колхоз кочует. Великое кочевье!

На следующий день, как всегда, он нашел на своем стуле газету, развернул ее. На третьей странице был напечатан большой портрет. Он узнал себя. Прочитал запись речи, а потом бережно свернул газету и положил в карман.

"Увезу домой, - решил он, - пусть все алтайцы посмотрят и убедятся, что теперь печатают в газетах не баев, а бедняков".

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

1

Следствие затянулось. Поведение подследственного было подозрительным: он многое недоговаривал и, казалось, трепетал оттого, что кто-то сильный стоял за его плечами. Следователь, молодой человек, недавно окончивший юридическую школу, не верил, что только ревность толкнула этого робкого парня на преступление, и терпеливо искал истинные причины. Но все было тщетно. Анытпас твердил одно и то же:

– Борлай к моей бабе ездил, баба к нему бегала. Я хотел в Борлая стрелять, ошибку сделал - выстрелил в Байрыма.

Следователь распорядился, чтобы подследственного ввели в комнату одновременно с Ярманкой, и строго спросил:

– К нему твоя жена ходила?

– Нет, тот раз к Борлаю, - упрямо повторил Анытпас.

Следователь смутно догадывался, что без Сапога тут не обошлось, и особенно заинтересовался тоем.

– А что, всем своим пастухам Тыдыков устраивает такие свадьбы?

– Любит делать большие тои, - ответил обвиняемый.
– Всем нам - как родной отец.

А Сапог на вопрос о тое ответил:

– Анытпас - сирота. Его отец перед смертью просил меня: "Устрой парню хорошую свадьбу". Я выполнил волю умершего.

Однажды Анытпас проговорился:

– Больной человек ум теряет: я хворал - ум терял.

Но сразу же опомнился и, покраснев, замолчал.

– Вы хворали за год до выстрела?
– спросил следователь.

– Много хворал. Шибко хворал. Грудь болела, голова болела.

– И вам тогда камлал шаман по имени Шатый?

– Не знаю. Ничего не знаю. Ничего не помню.

Вызвали Яманай. Сапог приехал с ней, дорогой он уверял ее:

– Мое слово сильное: на суде замолвлю за Анытпаса - и его выпустят.

У следователя она окончательно растерялась и ничего толком сказать не могла, а когда он начал расспрашивать о Токушевых, опустила голову зардевшись.

Несколько дней спустя следователь разговаривал с прокурором:

– Придется дело рассматривать как просто уголовное... Ревность. Статья сто тридцать шестая.

– Этого не может быть. Несомненно, батрак стал оружием в руках бая. Надо искать подстрекателя.

– Искал. Но нет никаких улик. Никаких доказательств, хотя бы самых отдаленных. Видимо, все было подстроено хитро.

– На то ты и следователь, чтобы вскрыть байскую хитрость.

Три недели дополнительного следствия не дали ничего нового.

2

Суд состоялся в городе.

За спиной Анытпаса встали люди в сером, тихо стукнув винтовками о пол. Яркое весеннее солнце через большие окна заливало зал светом и теплом.