Чтение онлайн

"Счастье!"

Яманай тяжело вздохнула. Ей хотелось сейчас пойти к матери, бросить мешочек в ее колени и выплакать все горе.

В памяти ее встали Ярманка, Анытпас и, наконец, Сапог. Ноги женщины подломились, она упала на кровать и долго лежала без движения.

Вдруг она услышала противный голос, от которого всегда кидало в дрожь:

– Дома ли моя красавица?

Яманай уткнулась лицом в подушку.

– А-а, отдыхаешь. Вижу, вижу...
– Тыдыков шагнул в аил.
– Я с новостью к тебе пришел: Анытпасу в ходатайстве отказано.

Она обеими руками оттолкнулась от кровати, взглянула на Сапога с ненавистью.

– Иди сюда, глухарочка, - продолжал старик, продвигаясь к ней маленькими шажками.
– Теперь ты будешь моей женой... самой любимой.

От былого трепета перед Большим Человеком не осталось и следа, и Яманай кинула в ненавистное лицо:

– Лучше медведю в пасть, чем в твои руки!

Она с быстротой ящерицы проскользнула мимо старика, стукнула дверью, и по светло-зеленому лугу, усыпанному золотистыми одуванчиками, замелькали ее ноги в тяжелых сапогах.

Тыдыков, выскочив за ней, ухмыльнулся:

– Голод сломит... Покорной собакой вползешь в мою усадьбу.

И важно двинулся к своему дому, словно не шел, а плыл.

7

Мать, сидя возле своего аила, кроила кожу. Увидев дочь с заплаканным лицом, приготовилась выслушать жалобы. Но Яманай молча влетела в жилье и упала к очагу.

Войдя вслед за ней, мать прикрикнула:

– Ты опять дуришь? Убежала из дому? Отец увидит, он из тебя выбьет глупые думы.

Захлебываясь слезами, дочь чуть слышно вымолвила:

– Не пойду я обратно. Не пойду.

– Не позорь нас... Живи там, куда отдана. Жди мужа. А Большой Человек тебе поможет. Я думаю, корову даст, овец.

Яманай вскочила по-кошачьи быстро и, трясясь от гнева на Сапога, на мать и на себя за то, что в свое время не ушла к Ярманке, повторила бесстыдные слова старика, а в ответ услышала незнакомый, жесткий голос матери:

– Женщина рождена для покорности. Нельзя сопротивляться желаниям Большого Человека. Все идет к тому, что ты будешь жить счастливо... И на наше стойбище придет богатство.

Холодным взглядом дочь окинула низкорослую старуху, задержалась на новой шапке с золотистой лентой поверх широкой опушки из выдры, на блестящей россыпи бус на груди и спросила вызывающе:

– Это Сапог тебе подарил?

Не дожидаясь ответа, выхватила из-за пазухи кожаный мешочек и кинула к родительской кровати, крикнув с отчаянием:

– Горе он принес мне, а не счастье!

– Что ты? Злой дух тебя задушит без этого.

Теряя самообладание, Яманай кричала:

– Кто может быть злее Сапога? Скажи - кто? Сам злой дух добрее его. Вы с отцом мою жизнь испортили, сердце горем налили. Вам богатство дороже дочери... Я... я...
– она, пошатываясь, последний раз перешагнула порог родительского аила, дрожащим голосом вымолвила: - Проклинать вас буду...

– Яманай, вернись!
– крикнула мать.
– Вернись!

Дочь не оглянулась.

До ночи она устало бродила по лесу, вспоминая свои лучшие дни, тихо разговаривала сама с собою.

Затуманенный горем взгляд ее скользил по еланям, знакомым с детства. Вот здесь несколько лет было стойбище отца, потому и трава не растет. Тут лежал Ярманка в лунные вечера, играл на комусе. А вон и та приветливая лиственница, под которой они сидели последний раз... Да, последний. Больше они не встретятся.

Яманай поднялась на сопку, похожую на шапку с кистью, где женщинам издавна было запрещено появляться. Со всех сторон на нее уставились мертвым оскалом зубов головы лошадей, принесенных в жертву злым и добрым духам.

– Добрым?.. Нет добрых, есть только злые, - кощунственно шептала Яманай.
– Здесь земля полита лошадиной кровью - стойбище смерти. Отсюда нет возврата.

Подул ветер. Зашумели сухие березовые ветки в зубах лошадиных черепов. Яманай, вскрикивая, металась по холму; пришла в себя, когда оказалась на гребне, у подножия соседней сопки.

Она чувствовала себя обреченной. Возвращаться в долину ей незачем и жить негде. Никто ее не ждет, и никому она не нужна...

Опустив голову, Яманай шла по каменному склону, пока не оказалась на краю обрыва. Далеко внизу шумела река.

Когда-то давно одна из несчастных женщин вот так же, как она, Яманай, вырвалась из лап старого бая, убежала к реке и с обрыва бросилась вниз головой. Говорят, с тех пор река не шумит, а плачет по покойнице... Вот и здесь, под обрывом, вода начнет стонать и плакать...

Прощаясь с миром, Яманай подняла голову и посмотрела на розовые облака в чистом синем небе, на ледяную вершину, сиявшую над зелеными зарослями кедрачей.

Где-то недалеко куковала кукушка, посвистывала иволга. Мир хорош! И создан он для радости человека, для счастья. А где его искать неизвестно...

Яманай прислушалась к голосу кукушки и стала считать с детства любимые звуки. Кому же серая вещунья подсчитывает еще не прожитые годы?.. Вот она перелетела на высокую лиственницу, что стоит за спиной, и снова начала куковать.

Но тут лес стал наполняться зычными голосами людей, звоном казанов и чайников во вьюках. Где-то недалеко ржали лошади, мычали коровы...

"Однако наши кочуют обратно", - подумала Яманай, и ей стало приятно, что она в мыслях назвала Токушевых своими родными. Отбежав от обрыва, она взглянула на тропу, спускавшуюся в широкую долину.

Да, там перекочевывали сородичи. Впереди - Борлай на сером четырехлетке. За ним - табуны, стада, отары. Вились трубочные дымки. Ехали мужчины, женщины, дети. Звенели веселые голоса людей, уверенных в своей силе и правоте. Молодой парень запел звонким голосом:

Летел гусь вниз по Катуни,

Бессильно махая крылом.

Мы видели жизнь страдальческую

Из черных глаз наших лились слезы.

"Не Ярманка ли?"

Яманай подошла поближе, встала за березу и прислушалась. Парень пел:

Летит гусь вверх по Катуни,

Смело махая крылом.

Мы видим жизнь веселую

В черных глазах наших горит радость.

Нет, это не Ярманка. Кто-то другой, незнакомый.

Проехали все. А его нет среди сородичей. Наверно, все еще живет в русском селе, учится большой грамоте.