Чтение онлайн

Он ласково взял девочку за маленькую ручку: «Да. Ты знай, Ханеле, если тебе что-то нужно, то я…»

— Я знаю, — она подперла подбородок рукой и посмотрела на его темные, побитые сединой волосы. «Простите меня, дядя Аарон».

— Да за что? — он все смотрел на голубое, высокое небо Иерусалима. «Это ты меня прости. Не думал я, что на старости лет…»

— На старости лет, — потом повторила Ханеле, глядя на белокурые косы Батшевы. «И там тоже — на старости лет. Может быть, сказать дяде Аарону, он ведь его знает…, Да зачем, — Ханеле вздохнула и приняла от Батшевы стакан чая, — все равно, Господь так решил, и человек уже ничего не остановит. Даже такой, как дядя Аарон».

Ханеле переодела девчонок. Услышав, как Батшева хлопочет на кухне, она весело спросила: «Вы, наверное, печенья хотите?»

— Да, да, — залепетали маленькие. Ханеле улыбнулась: «Сейчас и поедим».

Лея осторожно нажала на дверь подвальной комнаты и оглянулась вокруг. Было чисто, узкая, старая кровать — аккуратно застелена холщовым покрывалом, книги, что стояли в нише, задернуты такой же занавеской.

— Мы так жили, когда Ханеле привезли, когда Моше только родился, — вспомнила женщина, осматривая грубый, но крепкий стол и железную треногу в маленьком очаге. Рядом, на деревянном поставце, лежал мешок с хлебом, в плетеной корзине Лея заметила лук и баклажаны. Она повертела в руках глиняную бутыль с оливковым маслом: «И готовит сам себе. Бедный мой, он же голодает, наверное. Вчера на Шабате все съел, что перед ним поставили».

Муж приходил несколько раз в неделю. Он сидел рядом с Леей, в саду, читая ей Тору, гулял с детьми, занимался с Исааком. Краснея, собираясь в передней, он отказывался от еды, что пыталась дать ему Лея. «Да я сам, — говорил муж, — сам справлюсь».

Он, вместе с другими строителями из артели Моше, разбирал каменную стену, что разделяла дворы ешивы и их бывшего дома. «После этого, — заметил Моше как-то за обедом, — мы займемся сефардскими синагогами, там ремонт надо делать. Папа, — он усмехнулся, — теперь разрешил нам не только для турок строить».

Отца за столом не было, но Лея все равно вздернула бровь. Она потом строго сказала сыну: «Как так можно, Моше? Ты же знаешь, он не в себе был, он не виноват…»

— Он сам уже шутить об этом начал, мама, — Моше поцеловал ее в щеку, и услышал голос сестры: «Со Стены она прыгала потому, что дибука почувствовала».

Моше затянулся трубкой — они сидели с Ханеле на ступеньках крыльца, и недоверчиво спросил: «А папа, что, не чувствовал?»

— В начале да, — грустно ответила Ханеле, — а потом демон стал сильнее его. А мама Лея — в ней дибуку и приткнуться некуда. Она человек благочестивый, слабости в ней нет. Вот она сразу его и ощутила».

— Есть в ней слабость, — тогда подумал Моше. «И у меня такая слабость — Элишева. А у мамы — отец. Как бы его уговорить домой, вернуться, так для всех лучше будет».

Лея поставила свою трость в угол комнаты. Опустив на стол холщовый мешок, доставая с полки тарелку, она шепнула: «Накрою на стол, и уйду. Пусть домашней кухни попробует. Знаю я эти третьи трапезы в ешиве. Там две сотни человек за столом, разве ему что-то достанется?»

Она выложила на тарелку мягкую, посыпанную кунжутным семенем, румяную халу, куски паштета из курицы, жареные баклажаны, перец, фаршированный рисом и вздрогнула — чьи-то руки коснулись ее плеч.

— Я тебе поесть принесла, Авраам, — тихо сказала Лея.

От него пахло так, как в молодости — свежим деревом, краской, теплым, домашним запахом. Он стоял, обнимая ее. Лея, вздохнув, проговорила: «Как брат твой с озера вернется, уже и новый год будет. Он обещал только после праздников уехать, и Ханеле тоже. Он ее с дочкой до Одессы довезет, можно не волноваться».

Степан все стоял, молча, закрыв глаза. Он вспомнил веселый голос брата: «Теперь ты знаешь, что у тебя два племянника есть — родной и приемный. И жена у меня замечательная. Ты пиши, Степа, не забывай нас, хоть мы и гои».

Они стояли у Дамасских ворот, было раннее, еще тихое утро. Степан, покраснел: «Федя…»

— Да и не извиняйся ты, — Федор махнул рукой: «Этого Александра Горовица я знал, отменный мерзавец был». Федор помолчал: «Это я во всем виноват. Слушай, — он закурил сигару.

Степан, сидя рядом с ним на камне, затягивался трубкой. Потом, выбив ее, брат заметил: «Получается, она за тобой сюда поехала».

— За амулетом, — поправил его Федор. «Тем, что у Ханеле. И за мной, — он дернул щекой, — наверное, тоже. Не надо было мне тогда… — он не закончил. Махнув рукой, Федор пробормотал: «В кого только юный Пьетро такой хороший человек — непонятно».

Степан тяжело вздохнул и начал говорить. Брат, наконец, прервал его, и усмехнулся: «Я тогда еще, Степа, понял — что-то у вас не так. Ты же врать никогда не умел».

— Потом научился, — мрачно отозвался Степан.

— То уже был не ты, — Федор потрепал его по плечу. «Если Пьетро и твой сын — им только гордиться можно, дорогой мой. Обо всем остальном, что ты мне сейчас рассказал — Лее не говори. Хватит ей и того, что она о Еве покойной знает».

— Так нечестно, — упрямо ответил ему брат.

— Вам шестой десяток обоим, — Федор поднялся, — доживите жизнь спокойно, мой тебе совет». Он поцеловал брата в лоб: «Махмуд-эфенди ждет, пора мне на юг. Там хорошее озеро, интересное, я Элишеве грязей привезу».

Степан посмотрел в голубые, словно сапфиры на эфесе сабли, глаза брата и обнял его: «Храни тебя Господь».

— Я не прощаюсь, — хохотнул Федор, — к вашему новому году вернусь, яблок поем, с медом. И курицу, что твоя жена готовит — вкуснее ее нет.

Он уходил, ведя за собой мула, о чем-то разговаривая с проводником-турком, а Степан все смотрел на его широкую, мощную спину.

Повернув жену к себе, поцеловав ее, он повторил: «Да. Можно не волноваться. Поешь со мной, Лея, пожалуйста».

Они сидели за столом. Степан рассказывал ей об уроках в синагоге, о том, что они с Аароном сейчас читают в Талмуде. Лея, подперев мягкую щеку рукой, улыбнулась: «Ты сейчас такой красивый, Авраам. Как тогда, тридцать лет назад. Я ведь в тебя сразу влюбилась, с первого взгляда».

Он наклонился. Прижавшись губами к ее большой руке, Степан тихо попросил: «Останься со мной, сегодня. Никуда, никуда не уходи, я прошу тебя».

— Там Моше, Элишева, — Лея внезапно, ярко покраснела. «Неудобно же, Авраам…»

— Завтра мы пойдем домой, к ним, — он стал целовать ее пальцы. «Вместе, моя Лея. И больше никогда не расстанемся».

— Никогда, — выдохнула она, обнимая мужа. Степан, стерев слезы с ее щеки, шепнул: «Я люблю тебя».

Эпилог

Бостон, весна 1808 года

Тедди развернул письмо — в маленьком, изящном, пахнущем жасмином конверте.