Чтение онлайн

— Ему не вырваться, — подумал Менева. Забрав Констанцу, он ушел к маленькому ручью. Индеец осторожно, аккуратно раздел ее и закрыл глаза — ее кожа была белой, как снег на вершинах гор. «Я бы тебя похоронил, Рыжая Лиса, — сказал он грустно, нежно, обмывая ее тело, — но ведь тебе лучше лежать со своими людьми. Ты не волнуйся, никто тебя не тронет. Его конь побежал к белым, вас найдут».

Он натянул на нее замшевые, индейские брюки, рубашку и куртку и расправил намокшие кровью волосы. Менева построил помост из веток. Уложив на него Констанцу, наломав зелени, он окружил ее тело свежими, весенними листьями. Индеец закрыл ее темные глаза и нарвал цветов — ранних, скромных цветов прерии. Менева быстро сплел венок: «Мораг мне рассказывала. Как невеста. Какая она красивая». Он сглотнул и прижался губами к холодному, высокому лбу: «Прощай, Рыжая Лиса. Спи спокойно, я отомщу за тебя. Прощай, милая».

Менева вымыл руки в ручье. Вернувшись к дереву, скинув свою куртку, индеец вынул нож.

— Начнем, — сказал он.

В стойбище было шумно, типи уже были собраны. Менева, спешившись, увидел сына — тот сидел рядом с Текумсе, у костра. Закатное солнце золотило прерию. Мальчик стругал какую-то палочку и внимательно слушал Текумсе.

— Папа! — обрадовался маленький. «Папочка, ты жив!»

— Жив, жив, — Менева поднял его на руки и ласково спросил: «Ты уже собрал свои игрушки, свои книжки?»

— Да, — мальчик прижался головой к его плечу. «Беги, — велел ему отец, — мы скоро уезжаем». Менева опустился рядом с Текумсе. Забрав у него трубку, затянувшись, индеец долго молчал.

— Возьмешь всех воинов, — наконец, сказал Менева, — я с двумя десятками и сыном — отправлюсь на север, к лакота. Летом у тебя будет три тысячи человек, и я, конечно, тоже. Прерия запылает под копытами наших коней.

Текумсе смотрел в догорающий костер.

— Ты его убил? — спросил вождь.

— Это не было бы местью, — Менева пожал плечами. «Он не человек — он стрелял в спину безоружной женщине, он хотел убить ребенка. Я просто, — индеец помолчал, — открыл его истинное лицо. Сам знаешь, когда охотник становится вендиго, когда он пробует плоть другого человека — это сразу заметно. Я немного помог духам, Текумсе. Он теперь одинаков — внутри и снаружи. Пойдем, — Менева поднялся, — нас ждет долгий путь».

Уже, когда они выезжали из стойбища, Менева, обернувшись, посмотрел на факелы: «Текумсе хороший вождь. Справедливый и сильный. Так будет правильно».

Сын, что прикорнул впереди него, в седле, вдруг, сонно сказал: «Папочка, я за тебя боялся. Не уходи от меня больше».

— Никогда не уйду, — Менева нагнулся и поцеловал теплые волосы — темного каштана. Сын помолчал. Всхлипнув, мальчик спросил: «Кто тетю убил?»

— Злой человек, — вздохнул Менева. «Но больше он никого не убьет, милый. Ты спи, дорога длинная».

— А куда мы едем? — спросил мальчик.

— Мстить, — ответил ему отец. На траву прерии падали огненные отсветы и казалась она — залитой кровью. Менева почувствовал запах дыма и повторил: «Мстить. За нее». Небольшой отряд растворился во мраке ночи.

Темнота. Боль. Хаим попытался пошевелиться и услышал спокойный голос: «Тихо, тихо, майор. Выпейте опиума. Вы в Цинциннати, в армейском госпитале». Он услышал, как ложка звякает о склянку. Хаим, попытавшись привстать — закричал. «Лежите, — велел ему голос. «Вы много крови потеряли, вам надо отдохнуть. Выпейте».

— Еще, — попытался сказать он, почувствовав где-то внутри горькую жидкость. Сразу стало тепло. Он потребовал: «Еще!».

Ему дали еще одну ложку. Потом врач, встав с койки, сказал: «Спите».

Доктор вышел в обшитый деревом коридор барака. Одернув фартук, закурив сигару, он свернул по лестнице вниз, в мертвецкую.

— Жаль, что пули не нашли, — хмыкнул его коллега, рассматривая в лупу рану на затылке женщины. Окна были открыты, на пыльной улице был слышен скрип повозок. «Выстрел точный, индейцы очень меткие. И наше оружие у них есть».

Врач стряхнул пепел и выложенный камнем пол: «Если ее убили индейцы, зачем они потом строили помост, обкладывали ее тело цветами? Вы же слышали показания солдат из отряда майора Горовица».

Второй пожал плечами и накрыл тело холщовой простыней: «Этого мы уже никогда не узнаем. А запад опять пылает. У Текумсе, откуда ни возьмись, появилось еще пять сотен воинов. Лакота, говорят, присоединяются к его союзу. Менева их ведет. Они там фермы жгут направо и налево».

Врач отложил лупу: «Я выпишу свидетельство о смерти, и надо отправить санитара к коронеру — пусть он вызовет ее мужа».

Он посмотрел на рыжие волосы: «Вот и закончились приключения мистера Констана. Талантливая была женщина. А как майор Горовиц? — он тоже закурил и присел за хлипкий стол.

Первый врач все рассматривал пустынный двор больницы. «Я таких ран и не видел никогда. Конечно, будь я на его месте — я бы застрелился».

— Да ему и нечем, — усмехнулся его коллега. «Надо будет написать его родителям, жене… — он просмотрел бумаги, что лежали на столе.

— Не завидую я его жене, — коротко отозвался врач. «К сожалению, мы просто не умеем восстанавливать то, что он потерял».

— Мы и пальцы пришивать не умеем, — вздохнул тот, кто сидел за столом. «Солдаты говорят — они по всей роще были разбросаны. Вовремя его, нашли, ночью бы койоты бы им поживились. А что глаз?»

— Один будет видеть, как ни странно, — развел руками его собеседник. «Некрасиво получилось, но вы, же сами помните — от лица и головы вообще ничего не осталось, по кускам собирали. Второй глаз было уже не спасти. Ходить он будет, с костылями, конечно, еле-еле, но переломы, рано или поздно, срастутся».

— Дикари, — поежился доктор. Сверху раздался жалобный крик: «Опиума! Дайте опиума! Опиума хочу!»

Первый врач вздохнул и захлопнул дверь.

Интерлюдия

Весна 1812 года, Северная Америка

Нью-Йорк

Тони стояла на углу Парк-Роу, вглядываясь в противоположную сторону улицы. Она только сняла траур и сейчас была в темно-сером, простого покроя платье, белокурые волосы — разделены пробором и уложены волнами. Девушка покрутила на плече зонтик. Посмотрев на окна квартиры, Тони вздохнула: «Не хочу я жить я в этом Вашингтоне».

Отец приехал из столицы три дня назад — спокойный, холеный, с легкой улыбкой на красивых губах. Он прошелся по комнатам. Взяв New York Evening Post, что лежала на рабочем столе Тони, Дэниел хмыкнул: «Я смотрю, место мистера Констана занял мистер Энтони. Опять статья об этом пароходстве Фултона?»

Тони очинила перо и спокойно ответила: «Это очень прибыльное предприятие, папа. Они отлично платят за рекламу. Людям интересно читать о новинках науки и техники».

— Еще редактировать вздумает газету, — Дэниел искоса посмотрел на девушку. «Хотя ей никто не даст, ей восемнадцати нет. Хватит, она и так год без присмотра прожила. Надо увозить ее в столицу и выдавать замуж. Мой бывший тесть пусть что хочет, то и делает с недвижимостью. Все равно недолго ему осталось всем этим владеть. И так — велел тело Констанцы в Англию отправить, чтобы ее там на родовом кладбище похоронили. Пришлось мне с этим возиться, хотя за транспортировку он заплатил, конечно».