Чтение онлайн

— Я к Стене, — обернулась Ханеле, уже открывая калитку.

— Сначала, — она спустилась вниз по каменным ступеням. «Все получится, не может не получиться. А если нет… — она, на мгновение, остановилась, — хотя бы Малка не будет страдать. Моше с Элишевой присмотрят за маленькой, а потом Наполеон ее заберет».

— А ведь меня не узнают, — озорно подумала женщина, увидев прижавшихся к Стене людей. Старухи, укутанные, несмотря на жаркий день, в шали, сидели на табуретах, раскачиваясь над молитвенниками. Ханеле нежными губами поцеловала теплый камень и посмотрела налево.

— Это там, — вспомнила она и застыла, положив ладони на Стену. Потом Ханеле отступила, поклонившись. Пятясь, дойдя до узкого прохода, что вел в Еврейский Квартал, она заторопилась к дому отца.

В крохотной мастерской уютно пахло свежим деревом. Аарон оценивающе посмотрел на юношу, что испуганно оглядывался по сторонам и улыбнулся: «Не бледней ты так, Шломо. Научишься, ничего сложного в этом нет».

Бергер посмотрел на полку, где стояли оловянные чернильницы, лежали заточенные перья и маленькие кусочки пергамента: «Господин Горовиц, а это правда, что вы писцом были?»

— Я он и есть, — Аарон снял с гвоздя свой старый фартук и отдал его юноше. «Ты сам читал — рав Судаков все мои свитки и мезузы не кошерными объявил». Он взял с верстака кусочек дерева и ласково погладил его: «Я, конечно, до сих пор пишу, каждый день. Руки у меня хорошие, — добавил Аарон, — я этим почти тридцать лет занимаюсь».

— Я бы хотел, — Бергер покраснел, — тоже бы хотел писать. Хотя это сложно, конечно, — вздохнул он. Аарон взял рубанок и хмыкнул:

— Поскольку в ешиву тебя все равно не возьмут, дорогой мой, раз ты со мной и Моше Судаковым разговариваешь, ты у нас тоже отступник, то можно и позаниматься, конечно. Давай, — Аарон кивнул на верстак, — подходи, не бойся.

Шломо осторожно взял рубанок и вспомнил веселый голос господина Судакова: «В этой самой комнате я когда-то и жил, так что устраивайся. Тут даже очаг есть». Юноша оглядел запущенную, подвальную комнату — в маленькое окошечко под потолком были видны ноги прохожих на Виа Долороза, и неуверенно сказал: «Тут же покрасить надо…, убрать».

— Вот и убирай, — пожал плечами Моше. «Колодец во дворе, а тряпки найдешь, рынок рядом».

— И готовить я не умею, — начал Бергер, но Теодор похлопал его по плечу: «Придется начинать, юный Шломо, если решил не на подачки жить, а сам деньги зарабатывать. Ладно, — повернулся они к племяннику, — пошли, покажешь свои дунамы. Посмотрим, как там участок распланировать надо. Пока я в городе, — Теодор почему-то поморщился, как от боли, — пока к соленому озеру не уехал, помогу тебе».

Рассохшаяся дверь заскрипела, и Шломо остался один. Он стоял, неуверенно опустив руки, оглядывая пыльные углы. Потом, разозлившись, юноша скинул сюртук: «Не может это быть сложнее, чем Талмуд? Не может. Вот и начинай».

Он одолжил, у соседей сверху деревянное ведро и тряпку. Только оказавшись в чистой, вымытой комнате, отчаянно зевая, — уже вечерело, — посмотрев на свои покрасневшие от холодной воды руки, Шломо понял: «В первый раз в жизни мыл пол, надо же».

Он помолился. Даже не почувствовав голода, Бергер мгновенно заснул, растянувшись на полу, положив голову на свой саквояж, накрывшись сюртуком.

— Хорошо, — одобрительно сказал Аарон, глядя на Бергера. «Руки у тебя ловкие, все получится. Тебе кровать надо сделать, — он стал загибать пальцы, — стол, табурет, полки для книг…, Работы много».

Бергер, проведя рукой по шершавой поверхности, кивнул: «Я справлюсь. А ваша дочка младшая, господин Горовиц, не замужем еще?».

— Ты же слышал, — удивился Аарон. «Помолвлена она, с нашим родственником, из Америки. Через три года туда едет. Она и сама в Америке родилась, у нее и паспорт есть тамошний. А у нас, — он развел руками, — только Моше здешний гражданин, поэтому ему землю теперь можно покупать. Я тоже, — Аарон неожиданно весело улыбнулся, — американец, в Иерусалиме поселился взрослым уже».

Бергер вспомнил потрепанный атлас, что видел в книжной лавке в Одессе и неуверенно спросил: «Вы из Нью-Йорка, господин Горовиц?»

Аарон только поднял бровь и велел, полируя дерево: «Слушай».

— Поверить не могу, — думал Шломо. «Господи, да как он жил там, совсем один, среди диких зверей, как он евреем остался?»

— Господь, — будто услышав его, заметил Аарон, — он ведь в сердце человека. Потом я Иосифа встретил, отца Элишевы, и в Иерусалиме обосновался. Здесь с женой своей покойной познакомился, здесь дочек вырастил… — темные глаза Аарона погрустнели. Он, прислонившись к двери мастерской, смотря на еще зеленые, неспелые гранаты на дереве, вздохнул: «И здесь меня в землю опустят. Хорошо, — Аарон почесал бороду, — что ты приехал, Шломо».

— Почему? — удивленно спросил юноша, отложив рубанок.

Аарон все смотрел на свой сад: «Хорошо, когда евреи живут на своей земле. Давай работать, — сварливо велел он, — совсем мы с тобой заболтались».

На чистой, большой кухне, было прибрано, девочки тихо сидели вокруг стола. Двойняшки спали в плетеной корзине на полу. Малка нарезала халу. Раздав каждой дочери по кусочку, женщина шепнула: «Я сейчас, милые».

Она взяла серебряный поднос и посмотрела на миндальный пирог: «Он не заметит. Так хочется их побаловать, хоть немножко. Он не заметит, что я им отложила».

Малка приносила кусочки пирога, или печенье девочкам в спальню. Они радовались, даже маленькая Дина улыбалась и несмело лепетала: «Спасибо». Девочки шептали благословение и быстро съедали сладости — так быстро, что Малка заставляла себя не плакать. Только когда в прошлом году старшая, Сара, покачала головой: «Мамочка, я уже большая, отдай мой кусочек остальным», Малка не выдержала. Она ушла в умывальную. Опустившись на выложенный венецианской плиткой пол, глядя на свой высокий, беременный живот, женщина тихо разрыдалась.

Она вошла в столовую. Убрав грязные тарелки, Малка поставила перед ним серебряный стакан с чаем и пирог. Он даже не поднял глаз от Талмуда. Только оказавшись за дверью, она облегченно выдохнула: «Не заметил. Господи, спасибо тебе».

Малка разделила между девочками объедки, оставив себе, почти пустую тарелку. Едва присев, она вскочила — в открытое окно доносился стук бронзового молотка у ворот.

— Рав Судаков, — несмело сказала Малка, появившись на пороге столовой, — там пришел кто-то.

Он поднял холодные, серые глаза и коротко велел: «Впусти гостей и отправляйся на кухню. Потом принесешь нам что-нибудь». Малка вышла во двор. Распахнув калитку, увидев высокую, стройную женщину в простом, сером платье, она пошатнулась.

— Вы…, ты же умерла, — пробормотала Малка. «Утонула…, он сказал».

Алые губы улыбнулись. Ханеле наклонилась, — она была много выше, — и поцеловала ее. «Нет, — задумчиво сказала женщина, — я жива. Дочку родила, тоже Хану, годик ей. А у тебя, — Ханеле все смотрела на Малку, — у тебя семеро. Сара, Ривка, Рахиль, Лея, Дина, Нехама и Двора».