Чтение онлайн

— Слово джентльмена, леди Холланд, — только и смог сказать Байрон. Шепнув: «Мы еще встретимся», девушка исчезла в полуоткрытой двери.

Она шла на Ганновер-сквер, раздув ноздри: «Он выступит, можно не сомневаться. А я? Я буду уже в Оксфордшире». Джоанна застегнула редингот: «Отдаваться надо по любви, иначе это бесчестно. Так ему и объясню. У женщины может быть много мужчин, но обязательно — по любви, — она вздернула острый подбородок и взглянула на шпиль церкви святого Георга: «При новом строе не будет брака, этого инструмента угнетения женщины. И религии не будет, она хуже гашиша и опиума, отвлекает рабочих от борьбы за свои права. Но какой мерзавец… — Джоанна чуть не застонала. «Как он мог поддаться натиску промышленников…Машины ему дороже людей».

Она сжала губы и постучала в парадную дверь своего дома.

За обедом были только взрослые. Джон-младший и Юджиния, вместе с мальчиками, ели в детской. Джоанна покосилась на мать: «Когда я только от них сбегу? Выговаривала мне полчаса — как я могла одна ходить по улице, это же неприлично. Что за нравы? Надо дожить до шестого десятка, как бабушка Марта, и два раза овдоветь — только тогда можно гулять самой».

Вероника, что сидела рядом с ней, мечтательно смотрела в затянутое пеленой дождя окно. «Интересно, с кем это она встречалась у Серпентайна? — хмыкнула Джоанна. «Нет, нет, — велела себе девушка, — нельзя сбегать. Пока. Надо скопить денег, овладеть навыками стенографии…»

Джоанна давно решила уехать — еще три года назад, когда нашла в библиотеке на Ганновер-сквер книгу на французском языке. Она называлась «Теория четырех движений и всеобщих судеб». Написал ее некий Шарль Фурье. Джоанна потом спросила у отца, кто это, но герцог только рассмеялся: «Очередной прожектер, дорогая моя, ничего особенного».

Джоанна читала книгу по ночам, при свете свечи. Засыпая, девушка шептала: «Труд должен, во-первых, выполняться целой серией рабочих в кооперации, во-вторых, должен допускать проявление творческой силы в человеке и, в-третьих, не быть слишком продолжительным, но чаще чередоваться с трудом иного характера. Тогда труд станет привлекательным, и всякий найдёт применение своим вкусам».

Она переписала в свой дневник слова Фурье: «Современное общественное устройство не годится для такого развития страстей и приложения их к труду, а потому нужно совершенно изменить его. Люди должны соединиться в фаланги, по 1600–1800 человек в каждой, чтобы, исключив детей и стариков, получить, около 810 способных работать человек…, Каждая фаланга устроится на своей площади земли в размере приблизительно одной квадратной мили. В центре участка будет выстроено великолепное жилище — фаланстер…»

Ей даже снились такие дома — огромные, все из стали и стекла, поднимающиеся к небесам, такие, как описывал мистер Констан в: «Путешествии журналиста в новый век». «Дирижабли, — говорила себе Джоанна. «Воздушное сообщение между Старым и Новым светом, локомотивы, подводные лодки…Век всеобщего труда, когда никто не будет голодать».

Сначала она хотела уехать в Шотландию. В Нью-Ланарке, рядом с Глазго, реформатор мистер Оуэн открыл ткацкую фабрику. «Таймс» написала, что там есть няни, ухаживающие за детьми, и зарплату рабочим выдают не в купонах, а настоящими деньгами.

Джоанна даже спросила об этом дядю Питера, когда Кроу обедали у них. Тот рассмеялся: «Дорогая племянница, у меня никогда купонов не было, и не будет. Я знаю, многие промышленники против того, чтобы давать рабочим доступ к деньгам — якобы они сразу все пропьют. У меня не пьют, — он прожевал ростбиф и добавил: «И я за то, чтобы человек волен был покупать провизию, где хочет, а не только в лавке при мануфактуре, с завышенными ценами и плохим качеством. И няни у меня, — он подмигнул Джоанне, — тоже есть. И врач. Просто в Нью-Ланарке работает две сотни человек, а у меня, в одном Лидсе — десять тысяч. Дай нам время, — Питер отпил вина.

Джоанна посмотрела на уотерфордский хрусталь, на серебряные блюда, на кружевную скатерть, на шелковые платья женщин и зло подумала: «Время! Нет, это все полумеры. Да и папа меня сразу найдет, в Шотландии. Надо бежать в Европу, или в Новый Свет, и там бороться».

— Я подожду, — решила она сейчас, расправляясь с камбалой. «Война с Наполеоном рано или поздно закончится. Месье Фурье в Париже, уеду туда, и мы будем строить новый мир. Вместе, рука об руку».

Она услышала голос Мартина: «Как пишут из Лидса, там уже начали приводить в порядок здание. А машины мы восстановим, так что волноваться незачем».

— И будете опять получать прибыль, — невольно пробормотала Джоанна.

— Будем, — легко согласился Мартин, отпив шампанского. Он усмехнулся: «Как и вы, дорогая кузина. Ваш отец — акционер «Клюге и Кроу». Он повернулся к женщинам: «Палата была практически единодушна. Его светлость заверил нас, что и далее, — Мартин показал рукой на потолок, — все будет гладко».

— Вы должны стыдиться, — Джоанна отодвинула тарелку, — стыдиться, кузен Мартин. Вы, и ваш отец. Из-за вас людей теперь будет вешать, без суда и следствия. Просто за то, что они разбили куски железа.

В столовой Холландов повисло молчание.

— Простите, — наконец, выдавила из себя Джоанна, глядя на красные пятна, что появились на щеках матери.

Мадлен помолчала: «Эти люди, Джоанна, забросали камнями священника, отца троих детей, человека, который посвятил свою жизнь благотворительности». Мать скомкала салфетку: «Я бы сама, лично, их повесила, будь у меня такая возможность».

Джоанна обвела глазами стол и встретилась с холодными, зелеными глазами Марты.

— Я бы тоже, — согласилась та. «Тебе, дорогая моя, полезно помнить, что оба твоих деда взошли на эшафот, как раз потому, что кое-кого вовремя не повесили».

— Месье Робеспьера, например, — Элиза поджала тонкие губы. «Впрочем, его гильотинировали, но до этого он успел достаточно зла натворить».

— Я не вижу в революции никакого зла, — заявила Джоанна и услышала ледяной голос матери: «Это потому, что ты не знаешь, что такое революция».

Мать никогда еще с ней так не разговаривала. Джоанна, увидев, как блестят ее серые, большие глаза, — отчего-то испугалась. Герцогиня поднялась и что-то пробормотав, вышла.

Марта выпила шампанского. Женщина нарочито спокойно, сказала: «Я, дорогая моя, рожала, когда меня якобинцы на эшафот повели. Элиза видела, как отрубали голову королю Людовику. Мы с ней обе видели, как священников приколачивали к дверям церквей. И мы обе достаточно на своем веку полов намыли, и белья настирали, чтобы не рассуждать о том, что нужно рабочему человеку, и о том, как хороша революция. Если хочешь сделать что- то полезное — отправляйся с тетей Изабеллой на север. Твоя кузина Сидония не болтает языком, а будет там целый год помогать, тете Рэйчел ухаживать за сиротами. Ей всего двенадцать. Ты на пять лет старше, пора уже и поумнеть».

Мать внесла пирог с ревенем и сухо заметила: «После обеда приедут экипажи, будьте обе готовы».

Больше они об этом не говорили. У себя в комнате Джоанна повертела в руках учебник стенографии: «Так будет правильно. Я должна быть полезной, должна уметь готовить, стенографировать…, Стрелять я умею, но ведь этого мало. Это пригодится, когда мы пойдем на баррикады, но надо сначала попробовать изменить общество мирным путем. А уж если это не получится… — она собрала свой скромный саквояж. Разогнувшись, Джоанна увидела сестру. Та стояла на пороге, зачарованно улыбаясь, держа в руках томик Байрона.