Чтение онлайн

— Лимфоузел увеличен, — Лоуэлл опустил руку Давида. «Конечно, при лихорадке…»

— Тогда были бы увеличены и все остальные лимфоузлы, — отрезала Дебора и взяла тетрадь: «Послушайте. Это писал преподобный Джон Уолкер, шотландский натуралист, профессор естественной истории в университете Эдинбурга. Еще полвека назад, в своем отчете о путешествии на остров Джура, у западного побережья Шотландии. «Человек страдал невыносимыми болями в конечностях, его тело пылало жаром, и все это, произошло из-за укуса крохотного насекомого, клеща, который невольно стал убийцей здорового мужчины».

Лоуэлл распахнул окно. Над Потомаком вставал нежный рассвет, вода реки была спокойной. Чиркнув кресалом, затянувшись, врач медленно проговорил: «Клещей у нас много, в лесах, на востоке. Я знаю, что от их укуса бывает смертельная лихорадка, но ведь полковник Кардозо был на западе, там прерия…, И потом, — он взглянул на Дебору, — нет следа, ничего нет».

Она присела рядом с кроватью и нежно взяла покрытую сыпью, горячую руку. «Хоть бы он очнулся, ненадолго, — горько попросила Дебора. «Пожалуйста…, Попрощался бы со Шмуэлем, мальчик сиротой остается. Давид, Давид, — она покачнулась, но сразу, же выпрямилась, — зачем? Мы так мало вместе побыли, ты воевал все время…»

— След мог пропасть, доктор Лоуэлл, — вздохнула Дебора, — он сюда три недели добирался. Конечно, его могли укусить и по дороге, но, скорее всего, это случилось там, в прерии. Вы, пожалуйста, — она подняла лазоревые глаза, — издайте распоряжение о том, чтобы все солдаты и офицеры были особенно осторожны, и докладывали о случаях укуса клещами.

Лоуэлл опустился на табурет по другую сторону кровати. «Мы не можем это лечить, миссис Кардозо. Только так, — он махнул рукой, — даем хинин, единственное жаропонижающее, что у нас есть».

— Это похоже на тиф, — заметила Дебора. «Полковник Кардозо…, Мой муж, рассказывал мне, что, когда они отступали с войсками Наполеона из России, у них было много случаев. Он ухаживал тогда за больными и не заразился, — она задумалась. «Отчего появляется тиф?»

— У нее муж умирает, — удивился про себя Лоуэлл. «Всем бы врачам такое самообладание, как у нее. Почему мы не пускаем женщин в медицину, что за косность? Хотя бы надо разрешить им ухаживать за больными, это естественное, женское занятие».

— От скученности, грязи… — пожал он плечами.

— От грязи бывает гангрена, а не лихорадки, — Дебора все перебирала такие знакомые, горячие пальцы. «Значит, есть какое-то насекомое, которое переносит тиф. Как клещ, — она помолчала, — переносит эту болезнь. Только, в отличие от тифа, она не заразна. Потому что клещи не живут на человеке». Женщина потрогала запястье и посчитала пульс: «Замедлился».

Давид застонал, — едва слышно. Лоуэлл, поднявшись, помолчав, опустил голову: «Я вас оставлю, миссис Кардозо, с мужем…, Если что-то надо…, - он не закончил и вышел.

Дебора взглянула в темные, с покрасневшими белками, глаза. Она ласково коснулась покрытой сыпью щеки. Давид попытался отвести ее руку.

— Не заразно, — она погладила его по голове. «Это не заразно, милый. Не волнуйся, пожалуйста. Моя мама здесь, и Шмуэль тоже».

— Потом… — он разомкнул губы, — позови мальчика…, Я понял, Дебора, понял…, Это был клещ, как в Старом Свете, я просто не заметил укуса…, Голова очень болит, — Дебора увидела слезы у него на лице. Вытерев их, она сбросила туфли и прилегла рядом.

Дебора положила голову мужа себе на плечо. Поцеловав его, она услышала шепот: «Пусть сделают вскрытие, обязательно. Ты этим займись, ты ничего не упустишь. Все запиши и отдай Лоуэллу, пусть он опубликует…, Это важно…»

Она только кивнула и положила ладонь ему на грудь: «Сердце уже отказывает. Господи, только бы он не страдал, пусть тихо уйдет, пожалуйста. Пусть со Шмуэлем успеет попрощаться».

Она отвернулась к окну, чтобы не смотреть на лицо сына. Шмуэль сидел на постели, держа отца за руку. Лицо сына побледнело, губы дрожали. «Папа…, - сказал мальчик, — папа, милый, не надо, пожалуйста. Почему, почему так? — Шмуэль заплакал и зло, сквозь зубы, шепнул: «Я обещаю, обещаю, папа, я стану врачом и больше никто не будет умирать».

Давид чуть заметно, слабо улыбнулся: «Ты о маме позаботься, мой хороший, — он подавил желание закрыть глаза, и напомнил себе: «Дебора…, Прощения попросить…»

Он почувствовал ее рядом. Найдя знакомую ладонь, Давид еще успел сказать: «Так мало…, мало был с тобой…, Прости, милая».

— Я тебя люблю, — услышал Давид. Он вспомнил, как Дебора стояла, рядом с Элайджей, на носу корабля, что швартовался к амстердамской пристани. Темные косы развевал морской ветер, она была в простом, синем платье. Давид, увидев ее, замер: «Не бывает такого счастья». И сейчас она сидела- с прямой спиной, с гордо поднятой головой, как рысь на ее кинжале.

— Я тебя люблю, — повторила Дебора. Занавеска заколыхалась, Мирьям увела плачущего внука, и они остались вдвоем.

Дебора, прижавшись к нему, еще успела уловить, как он шепчет: «Шма». Давид, с облегчением, опустил веки и увидел заснеженную равнину. До него донесся лай собак, там, вдалеке, в сером мареве, медленно двигались какие-то тени. Все стало невыносимо ярким, залитым белым, беспощадным светом.

— Операционная, — понял Давид. «Только откуда этот свет, не бывает такого, это не свечи». Он взглянул на стол. То, что лежало на нем, двигалось, стонало, и было прикрыто холстом. Чья-то рука, — смуглая, сильная, так похожая на его собственную, — подняла простыню. Он еще успел крикнуть: «Нет!», а потом все померкло. Давид, взглянув в темные глаза врача, погрузился во мрак.

Дебора вышла на деревянные ступени и увидела мать со Шмуэлем. Она вдохнула весенний, сладкий воздух. Подойдя к ним, взяв сына за руку, женщина отвела его в сторону. Мальчик приник к ней, и, вздрогнул: «Мамочка…, А можно…, можно мы поедем домой? Пожалуйста. Папу надо там похоронить, где дедушка лежит».

Ворота госпиталя были открыты. Дебора, проводив взглядом прикрытую холстом телегу, обняв Шмуэля, серьезно ответила: «Нужно. Привезем папу в Амстердам, и там останемся. Я буду практиковать, ты- учиться… — она велела себе не плакать, и добавила: «Дядя Натан заменит папу, у тебя на бар-мицве. Хотя, — Дебора вздохнула, — его не заменить, конечно. Ты поплачь, милый, — она устроила Шмуэля на скамейке под ветвями дерева. «Поплачь, пожалуйста. Шиву мы здесь посидим, а потом поедем в Нью-Йорк и отплывем в Европу».

Мать шепнула: «Мы с Эстер обо всем позаботимся. Мужчины из похоронного общества придут, когда вы закончите. Натан позаботится о шиве, о молитвах…, Ты делай свое дело».

— Буду, — только и сказала Дебора.

Она спустилась вниз. Тело мужа уже перенесли в подвал. Окна под каменными сводами зала были распахнуты. Дебора надела фартук и холщовые нарукавники. Убрав прядь волос под платок, женщина взглянула на стол. Лоуэлл, тоже в фартуке, раскладывал ножи. Дебора пристроила рядом тетрадь и спросила: «Начнем, доктор Лоуэлл?»