Чтение онлайн

Степан вздохнул: "Ханеле сюда везут. Я уже давно это вижу, с тех пор, еще, когда Моше не родился. Брат мой старший с ней. И еще люди какие-то, евреи вроде, — добавил мужчина.

— Велика милость твоя, — подумал Исаак. "Я ведь тоже, — все это время чувствовал, что он сюда едет. Тридцать шестой. Теперь все будет хорошо, не может не быть. Уничтожить бы потом этот амулет, конечно, но нельзя, нельзя, мало ли что случится".

Резкий порыв ветра открыл калитку, она заскрипела, по ногам ударило холодом. Исаак поежился:

— Не посмеет он сюда явиться, этот отступник. Сидит у своего Франка. Даже и думать о них не хочу.

— А Лее ты говорил? — наконец, спросил он зятя, испытующе глядя на него. "О Ханеле?"

Степан покраснел и помотал головой: "Я с вами хотел сначала…"

— Сначала, — вздохнул Исаак, — с ней надо было. Она жена твоя, часть тебя. Нельзя от жены скрывать что-то. Вот сегодня вечером ей все и скажи. Она порадуется, поверь.

Они медленно пошли по улице. Степан неуверенно ответил: "Все же второй ребенок, и тоже — маленький, забот у Леи еще прибавится".

— Так она же тебя любит, — удивился Исаак, — и ты ее тоже. Значит, и заботы у вас общие, и дети — все пополам. Ну, беги, — он коснулся руки зятя, — вы же там в шесть утра начинаете дорогу мостить, так, что не опаздывай.

Он посмотрел вслед золотисто-рыжей, в черной кипе, голове, и засунул руки в карманы: "Как я умру — Авраам мое место займет, мальчик он способный. До этого долго еще, конечно, — Исаак улыбнулся. Повернувшись, он направился к ешиве.

Низкий, розовый рассвет вставал на востоке, над темной полоской берега. На палубе суетились пассажиры, сундуки и тюки были уже сложены на корме. Капитан, искоса посмотрев на высокую, тонкую, очень красивую девушку, что стояла, разглядывая гавань, вежливо сказал: "Вот это и есть Яффо, госпожа. Видите, как быстро мы доплыли, и пиратов по дороге не встретили".

— Быстро, — подумала Ева Горовиц. "Интересно, когда Пьетро тут появится? Он, наверное, сразу же за мной поехал. И девчонка эта — кто ее сюда повез? От Пьетро она сбежала, судя по всему, значит — кто-то подобрал ее".

Серое, простое шерстяное платье развевал легкий ветер. Ева, закутавшись в черную, грубую шаль, посмотрела на крыши Яффо.

— Минареты, — она прищурилась. "Тут же турки, это Оттоманская империя. До Иерусалима на мулах поедем, три дня пути, еще и ночевать по дороге придется. А в Иерусалиме, — тонкие губы улыбнулись, — приду в раввинский суд. Раскаюсь, буду плакать, говорить, что хочу вернуться к своему народу. Поверят, не могут не поверить". Она положила руку на серебряный медальон и прошептала: "Папа".

— Он уже здесь, — поняла Ева, и подхватила свой саквояж. Корабль бросил якорь в середине гавани, лодки обступили его со всех сторон. Матросы стали сбрасывать трапы.

Ева, сидя на корме, рассеянно слушала разговоры паломников о том, что в самом Яффо постоялых дворов нет, надо ехать в Рамле или Лод, и оттуда уже — добираться до Иерусалима.

Лодка причалила к деревянному пирсу. Ева, приставив руку к глазам, вгляделась в толпу на песчаном берегу. "Господи, спасибо тебе, — облегченно вздохнула она, увидев знакомого, светловолосого мужчину. Он стоял, засунув руки в карманы простого сюртука. На голове у отца, — Ева незаметно усмехнулась, — была кипа.

— Вот и славно, — подумал Александр Горовиц, сцепив длинные пальцы. "И святой отец — тоже, наверняка, тут появится. Скоро уже. Девчонку уже везут, я это чувствую. Судаков меня не видит, и будем надеяться, что не увидит еще долго. Слепец".

Он подхватил саквояж из руки дочери. Прикоснувшись губами к ее уху, Горовиц прошептал: "Ты стала еще красивей, Евочка. Пойдем, любовь моя, у меня там повозка. Экипажей тут нет, к сожалению, — Горовиц смешливо развел руками.

— Папа, — Ева, на мгновение, прикрыла глаза. "Папа, Господи, как я скучала".

— Я снял домик в Лоде, — отец устроил ее на повозке, — там нам никто не помешает. Скоро поедешь в Иерусалим, а я за тобой.

— В этом? — Ева подобрала подол платья и указала на отцовскую кипу. "Нет, разумеется, — Горовиц погладил светлую, красивую бородку, — я же знаю турецкий, милая. Я сюда ехал через Стамбул. Обзавелся и одеждой подходящей, и всеми нужными бумагами".

Он подстегнул мулов. Повозка, закачавшись, выехала на широкую, накатанную дорогу, что вела на северо-восток, среди пыльных, заброшенных полей.

— Там, — Горовиц указал кнутом на горизонт, — все по-другому. Сады, колодцы, все зеленое. А тут, — он пожал плечами, — пиратов все еще боятся. Но скоро и доедем уже.

Ева улыбнулась. Потянувшись, она проговорила: "Все получится, папа, не может, не получится".

В открытые ставни был слышен треск цикад. Ева подняла голову с плеча отца, и вынула из его руки гроздь винограда: "Земля, где пшеница, ячмень, виноградные лозы, смоковницы и гранатовые деревья, земля, где масличные деревья и мед".

— И заметь, — Горовиц притянул ее к себе, — я для тебя все приготовил, счастье мое. А мед, — он опустил руку вниз, — твой все-таки слаще.

На полу комнаты стояло медное блюдо с лепешками и фруктами. Ева, набросив на плечи шелковое покрывало, устроилась в руках отца: "А если Судаков мне не поверит? Мне же надо сказать, что я — твоя дочь".

— Как раз, поэтому и поверит, — усмехнулся Александр. "Они там все добрые сверх меры, я таким не буду. Ты, конечно, голубка моя, постараешься, — разве кто-нибудь может тебя заподозрить во лжи? Ты же у меня сама невинность, святой отец тебя как называл? — мужчина не смог скрыть улыбки.

— Мадонной, — хихикнула Ева: "Не буду папе о Теодоре говорить. Достану ему амулет. Пусть, что хочет с ним, то и делает, а мы с Теодором уедем и обвенчаемся".

Александр внезапно повернул ее к себе, и, вгляделся в лицо дочери: "Не скрывай от меня ничего, мой ангел. Ты же знаешь, как я тебя люблю, милая. Не надо скрывать, — глаза отца вдруг заблестели сталью. Ева, прикусив губу, вздохнула: "Ты меня будешь ругать, папа".

Горовиц слушал. Потом, хмыкнув, он зарылся лицом в тяжелые, все еще пахнущие морским ветром, волосы дочери: "Ты же меня не бросишь, милая? Я же твой отец, буду жить вместе с вами. Да, доченька?"

Ева посмотрела в его сузившиеся, холодные глаза и покорно кивнула: "Да, папа".

— Вот так, — одобрительно сказал Горовиц, раздвигая ей ноги. "Все будет так, как я скажу, мой ангел, правда ведь?"

— Да! — крикнула Ева, разметав волосы по шелковым подушкам, царапая его плечи. "Да, папа, я люблю тебя!"

— Никто не устоит, — подумал Горовиц, поднимая ее на руки, прижимая к стене. "У кого бы ни оказался этот амулет, — никто не устоит. Даже сам Судаков".

Он, на мгновение, представил дочь — в скромном платье, в плотной вуали, со свечой в руке, под свадебным балдахином. Улыбнувшись, целуя ее белую, нежную шею, он шепнул: "Моя сладкая, доченька моя, невеста моя!"