Чтение онлайн

– Я Лею отправлю в сумасшедший дом, - решил он, ожидая, когда дочь внесет обед, - перед тем, как поехать в Польшу. Ханеле возьму в Европу, чтобы она не узнала. Когда мы вернемся, уже будет поздно мою жену лечить. И у меня родятся сыновья, те, кому я передам все это…- он ласково погладил нож с рукояткой слоновой кости.

– Добрый день, папа, - раздался с порога голос дочери. Степан поднял на нее глаза и застыл - она стояла у косяка двери, высокая, почти вровень ему, тонкая, в сером, глухом платье. Волосы были плотно прикрыты таким же платком. «Какое у нее лицо, - подумал Степан, - как будто из жемчуга отлито. У той…, Елизаветы…такое же было. Светится вся. Почему она в платке?»

Рав Судаков откашлялся и осторожно спросил: «Хана, зачем ты покрыла голову?»

Он заметил на длинном пальце простое, серебряное кольцо.

Дочь взяла его тарелку.

– Я вышла замуж, - спокойно ответила Ханеле, разливая суп. Запахло курицей, остро повеяло пряностями.

Рав Судаков молчал.

– Сегодня утром, - сладко улыбнулась Ханеле, нарезая халу. «За рава Горовица, так что, папа, - она подвинула ему хлеб, - вряд ли тебе удастся напечатать пасквиль, где ты приказываешь изгнать его из общины. Это же, - Ханеле подняла бровь, - твой зять. Люди не поймут, папа. У тебя и так, - единственный сын из дома ушел, и еще я…, - она усмехалась, и Степан гневно велел: «Вы разведетесь, завтра же, я приказываю…»

Девушка пожала стройными плечами:

– Здесь ты, папа, не властен. Ты знаешь законы. Я совершеннолетняя, мне не требуется твое согласие на брак. Как и Малке Горовиц, - ее глаза сузились и похолодели, - бедному ребенку, который решил пожертвовать собой ради семьи. Поэтому, - Ханеле повертела на пальце кольцо, - ты и слова не скажешь против рава Горовица, понятно, папа?

Он что-то зло пробормотал сквозь зубы. Ханеле добавила:

– Иначе те комментарии к Мишне, которые ты должен отправить своему итальянскому издателю к Хануке, - задержатся.

Девушка помолчала: «На неопределенное, время. Сейчас принесу мясо, - заметила она. Уже на пороге Ханеле обернулась:

– Я буду жить здесь, разумеется. За мамой Леей нужен уход. Аарон согласен. Приятного аппетита, папа.

Дверь захлопнулась. Он, подняв нож, в сердцах выругавшись, со всей силы вонзил его в стол.

Ханеле отложила томик Псалмов и посмотрела на мачеху - та полусидела на подушках, глядя в окно. Там уже играл алый, ветреный закат, небо на западе постепенно темнело.

– Моше, - тихо сказала Лея. «Моше…, С ним все будет хорошо?»

– С Моше, - Ханеле нагнулась и поцеловала ее в лоб, - все будет в порядке, не волнуйтесь.

– Ты замуж вышла, - Лея поглядела на платок падчерицы. «Я помню, я так хотела замуж..., Я твоего отца всегда любила, с тех, пор, как увидела его, он тогда еще гоем был…, А он меня не любил…»

– Любил, - вздохнула Ханеле. «И опять полюбит, если у меня все получится, - прибавила она про себя.

– Спите, - велела девушка, устраивая мачеху в постели. «Завтра я вас у окна посажу, и будем греться на солнышке, лето же…»

Темные глаза наполнились слезами. Лея, отвернувшись, всхлипнула: «Всегда любила, всегда…». Она поплакала и уснула, держась за руку девушки.

Ханеле осторожно высвободила пальцы и подошла к окну. Она увидела волнующееся море, темно-синее, огромное, без конца и края. Белые паруса уходили, удалялись за горизонт, он стоял на корме. Каштановые волосы трепал ветер, глаза смотрели прямо и серьезно. Он, помахав рукой, улыбнулся: «Видишь, пока все хорошо. А ты говорила, что вода принесет мне несчастье».

– Не сейчас, - сварливо отозвалась Ханеле. «Просто будь осторожен, и все».

– Буду, - серьезно кивнул Наполеон. «Я же должен к тебе вернуться, я обещал».

– Вернется, - сказала Ханеле, смотря на запад, на спускающееся в долину, огненное солнце.

Корабль быстро шел на север, подгоняемый хорошим ветром. Капитан посмотрел на высокую, тонкую женщину в платке, что держала на руках ребенка. Тот, темноволосый, пухленький, - радостно чему-то смеялся. Они стояли на корме, во все стороны простиралось море, паруса корабля были освещены заходящим солнцем.

– Когда Одесса?
– раздался сухой голос сзади.

Капитан обернулся: «При таком ветре - завтра к утру пришвартуемся в тамошнем порту». Он взглянул на рыжую, ухоженную бороду, вдохнул запах сандала, и хмыкнул: «Бедняки. Может быть, кто-то и бедняк на Святой Земле, но только не этот Судаков».

Степан посмотрел на свой золотой брегет и усмехнулся, вспомнив последнюю поездку в Европу, два года назад. Он услышал страстный, тихий госпожи Штейн, жены берлинского торговца: «Это лично для вас, рав Судаков…, Подарок…, Пожалуйста, не отказывайтесь, мне просто хочется, чтобы у вас осталась память обо мне…»

– Девятнадцать ей было, - Степан незаметно облизал губы. «А Малке шестнадцать исполнится, как мы поженимся. Хорошо, она дюжину детей родит, а то и больше, мать ее плодовитая была. Не то, что Лея, - он поморщился.

Он отправил дочь и внука в Яффо, а сам остался в Иерусалиме. У Ханеле в глазах был какой-то странный, холодный огонь, но рав Судаков предпочитал не думать о нем. Уже в конце лета, увидев, что дочь ждет ребенка, он ядовито рассмеялся: «Так рав Горовиц, этот праведник, получается - прелюбодей? Сошелся с тобой, еще при жизни жены?»

Ханеле безмятежно улыбнулась: «Это не его дитя». Больше она ничего не сказала - только отворачивалась, или уходила.

– А потом родился этот...- злобно прошептал Степан, глядя на дочь и внука.

Ребенка назвали Исааком. Он был темненький, с материнскими, серыми, раскосыми глазами. Он все время улыбался. Только когда его положили на колени деду, - рав Судаков был сандаком на обрезании, дитя зашлось в припадочном плаче, судорожно дергаясь, задыхаясь. И с тех пор, каждый раз, когда Степан приближался к нему - мальчик рыдал, отворачиваясь, пряча лицо.

– Он тебя не любит, - коротко говорила дочь. Мальчик был не таким, как все. В год он еще не ходил, только ползал и сидел, улыбаясь, играя со зверями, которых ему вырезал Аарон.

Проходя по рынку, Степан слышал голоса кумушек: «Святое дитя…, Говорят, разложили перед ним животных, и он сразу выбрал кошерных, а остальных оттолкнул. И это в полгода всего лишь! Когда его мимо мезуз проносят - тянется к ним ручкой, госпожа Сегал…, Не иначе, как..., - женщина понизила голос. Степан зло пробормотал: «Суеверия, мерзость…, Каждый день очередь к этому уроду стоит. Если он кому улыбнется, то это хорошая примета, а если еще и потрогает - то девушка непременно замуж выйдет, а бесплодная родит. И ведь сбывается».