Чтение онлайн

– Мальчишки…, - Федор закрыл глаза от боли, - как они без меня? И девочка, я не забрал ее у Юджинии. Если меня здесь в тюрьму посадят, они сиротами останутся, - он курил, часто, глубоко затягиваясь, глядя на террасу, где сидели дамы с вязанием. Невысокий, светловолосый официант наливал им кофе.

– Он вчера в казино был, - Федор вздрогнул, часы пробили полдень. Он вернулся к столу и еще раз посмотрел на свои расчеты. Потушив папиросу, он сел в кресло, обхватив голову руками. Имение и дом, не стоили и сорока тысяч талеров, в банке у него лежало не больше пятидесяти.

– И все, - Федор почувствовал во рту неприятный привкус холодного кофе и табака, - и больше ничего нет.

Он не умывался, и не чистил зубы. На столе, рядом с тетрадью лежали счета из казино и ресторана, за обеды, завтраки, икру, шампанское и вино. Их принесли утром, с напоминанием, что номер оплачен до конца недели.

– Конец недели завтра, - Федор, поморщившись, опять закурил, - завтра. Господи, встать на колени перед его величеством, просить прощения…, Меня с волчьим билетом выгонят из Третьего Отделения. У нас нельзя себя компрометировать. Мне сорока нет, а карьера разрушена, навсегда.

Из-за двери раздался нежный, но твердый женский голос: «Вот записка от его высочества князя, пропустите меня!»

– Господи, - Федор побледнел, - Господи, это мадам Гаспар. Надо поменять рубашку, надо…, - он успел только подняться. Женщина была в утреннем, изящном, цвета чайной розы платье. Скромный воротник прикрывал белую шею, в руках она держала вышитый бисером ридикюль. Бронзовые волосы вились у висков, спускались каскадом на шелк платья. На щеках играл нежный румянец. Глаза у нее были ясные, зеленые, безмятежные.

Она сама отодвинула для себя стул. Лакей, приставленный к номеру Федора, внес серебряный кофейник.

– Я угощаю, - мадам Гаспар, закинув ногу на ногу, разлила кофе, - садитесь, пожалуйста.

Он повиновался:

– Господи, а если она пришла меня выручить? У нее много денег, она богата…, Она добрая женщина, -Федор почувствовал, что краснеет, - Господи, я ей всегда буду благодарен, буду за нее молиться, и мальчики тоже…, - мадам Гаспар подождала, пока исчезнет лакей. Дама закурила тоненькую папироску.

У него было помятое, серое лицо, на щеках виднелась рыжая щетина. Пахло табаком, потом, кислым, застарелым винным перегаром. Мадам Гаспар молчала, стряхивая пепел. Федор сидел, глядя на перечеркнутые цифры в тетради, на нетронутую чашку кофе перед ним.

– Я пришла сделать вам предложение, - наконец, сказала мадам Гаспар.

Федор сглотнул:

– О чем это она? Неужели…, Не может, не может такого быть…, - ее глаза были спокойными, словно бездонный речной омут.

– Я это Юджинии говорил, - вспомнил Воронцов-Вельяминов, - после ее ареста.

– Предложение, Федор Петрович, - повторила мадам Гаспар. Федор замер. Она говорила по-русски.

Герцог облокотился на мраморные перила, разделявшие террасы номеров.

– Он согласится, - Джон положил руку на простую, деревянную шкатулку, - не может не согласиться. Мы заплатим его долги, заставим подписать нужные документы, и обязательство о работе. Незачем Марте ездить в Карлсруэ, я сам туда отправлюсь.

В шкатулке было четверть миллиона талеров. Утром, Джон появился в номере Марты, с завтраком. Он застал женщину, открывающей сейф. Марта положила в ридикюль пистолет и аккуратно свернутый приказ. Она предложила: «Сядь, проверь отчетность. Казна даже в выигрыше осталась».

В казино Марта ставила деньги, выданные ей в Лондоне. В шкатулке лежали облигации Лионского Кредита. Марта получила их со своего счета в Париже. Она заметила:

– Не спорь со мной. Не обязательно Федору Петровичу знать, что это мои средства. Он будет их выплачивать, вот и все. Если я не получу очередной перевод, я сообщу тебе, - Марта прочитала обязательство, написанное Джон, - и в дело пойдет этот документ. Иначе слишком дорогой агент получается, - Марта улыбнулась.

Джон быстро подсчитал в уме и согласился.

– Чуть меньше полутора тысяч талеров в месяц, на пятнадцать лет. Без процентов, - герцог едва не рассмеялся, - здесь все-таки не банк. За это время мы от него получим отличные сведения. Ему нечего больше делать, он разорен.

Марта с аппетитом жевала круассан с апельсиновым джемом:

– Его недвижимость не покроет долга, и я не думаю, что у него большие сбережения в банке, - она кивнула на футляр с ожерельем: «Это я ему отдам. Ему надо как-то домой вернуться».

– Он нам будет всю свою зарплату перечислять, - Джон вспомнил сведения о жаловании российских чиновников, - он, наверняка, департаментом заведует.

Марта откинулась на подушки, запахнув шелковый, в японском стиле, халат. Волосы она, небрежно, заколола на затылке.

– Во-первых, - холодно сказала женщина, - он будет продвигаться по службе. Его жалование увеличится. Во-вторых, - она закурила папиросу, - ничего страшного. Вместе Бадена поедет в Крым, прекратит баловаться рулеткой и умерит свои вкусы в икре и шампанском. Нечего его жалеть, -решительно заключила Марта, подставив Джону чашку для кофе.

– Я и не жалею, - герцог поднял бровь.

– Но я бы тебе не советовал вмешиваться во внутренние дела Российской Империи, - он указал на ридикюль, - если этот Достоевский, - медленно выговорил Джон, - при виде приказа, немедленно всем разболтает, чем занимается Федор Петрович, то с ним можно проститься, как с агентом.

– Не разболтает, - твердо ответила Марта: «Я просто не хочу, чтобы Достоевский, - она вздохнула, -питал иллюзии относительно моего зятя».

Джон стал убирать со стола: «Писатели на то и писатели, чтобы питать иллюзии, - пробурчал он, -помяни мое слово». Марта поджала губы и налила себе еще кофе.

Джон легко, бесшумно перемахнул через перила и прислушался. В гостиной Федора Петровича царила тишина. У герцога лежал в кармане пистолет, на всякий случай, Марта тоже взяла оружие. «Больше для спокойствия, - отмахнулась женщина, - не будет он в меня стрелять».

Ветер шелестел шелковой гардиной, мерно тикали часы. Мадам Гаспар, у Федора не поворачивался язык назвать ее иначе, покуривала папироску. Аккуратно разглаженный приказ, лежал между ними. Рисовую бумагу придавливал изящный револьвер с золотой пластинкой на рукояти: «Semper Fidelis Ad Semper Eadem». Федор боялся поднять глаза. Невестка смотрела на него холодно, пристально. Пахло от нее жасмином, твердый, острый подбородок был вскинут.