Чтение онлайн

– Осень пришла, - она зачем-то вздохнула и повертела его, - так быстро.

Марта была в темном, закрытом платье, с одним простым, серебряным крестиком. Когда она открыла дверь, Достоевский вспомнил:

– Как в Семипалатинске. Она там траур носила. А сейчас сняла, хотя ее муж только весной умер. Господи, какая она красавица.

Марта усадила его в кресло. Гардины были задернуты, в камине потрескивали сосновые поленья. Женщина велела: «Пейте кофе, Федор Михайлович. Я вам поиграю, а потом о делах поговорим».

Это был тот же самый этюд Шопена, медленный, завораживающий. Бронзовая голова склонялась над пианино. Он смотрел на стройные плечи:

– Полина, Полина..., Господи, нельзя так мучиться. Надо ей все сказать. Она не Полина, - рассердился Достоевский, и увидел, как блестят отсветы огня в ее волосах. Он все равно не мог выбросить из головы это имя.

– Сейчас, - решил Достоевский. Ее белая рука, с одним только браслетом, легла на клавиши. Она закончила играть и повернулась. Он молчал, а потом, откашлялся:

– Марфа Федоровна..., - Достоевский помолчал, - Марфа Федоровна, я прошу вас, окажите мне честь. Станьте моей женой.

В комнате было тихо. Достоевский услышал, как скрипят колеса экипажей внизу, услышал далекую музыку, из парка. Он увидел, как часто, прерывисто дышит женщина:

– Она и сама будто музыка.

Достоевский опустился на колени и припал губами к ее тонким пальцам, к маленькой, мягкой руке.

По дороге с вокзала Джон зашел на улицу Тиргартенвег. Он выпил чашку кофе с Тургеневым и забрал письма от семьи. Было сумеречно. Они сидели на террасе, собака, свернувшись, устроилась у ног Тургенева. Писатель потрепал пса за ушами:

– Говорил я вам, месье Жан, Федор Петрович никакого отношения к Третьему Отделению не имеет. Поиграл и уехал, как вы мне сказали. Не волнуйтесь.

– Не буду, - согласился Джон, покуривая папиросу.

В Карлсруэ он довел кузена до особняка, где размещалось российское посольство, и похлопал себя по карману пиджака:

– Помните, бумага с вашей подписью у меня при себе. Я вас подожду, мистер Воронцов-Вельяминов.

Родственник раздул ноздри и коротко кивнул. Всю дорогу до Карлсруэ Воронцов-Вельяминов молчал, шурша газетой, искоса поглядывая на спокойное лицо герцога. Оказавшись в пустом вагоне второго класса, Джон откинулся на деревянную спинку сиденья: «Поговорим о деле».

Федор Петрович, было, пытался сказать, что не занимается разведкой, но герцог усмехнулся: «Ваш департамент до этого года был ответственен за действия вне пределов Российской Империи».

– Я работал только с Польшей, - хмуро ответил Федор. Джон хмыкнул:

– Врет, конечно. Операцию в Ричмонд-парке русские готовили. Ладно, сведения он будет давать, а остальное, наша забота.

Джон посмотрел на свой хронометр и кивнул в сторону кованых ворот особняка: «Идите, господин Воронцов-Вельяминов».

Федор, не оборачиваясь, направился к входу.

Он ждал, пока придет кабель из столицы, подтверждающий его личность:

– Ничего. Рано или поздно я избавлюсь от этого Экзетера, как избавился от его отца. Однако он, наверняка, передаст мое согласие на работу еще кому-нибудь…, - Федор велел себе пока не думать об этом. Он передал Джону два документа, аффидавит за его подписью, подтверждающий дворянство племянника и распоряжение своему адвокату в столице начать дело о разводе.

– Очень хорошо, - заметил Джон, и вырвал из блокнота лист.

– Это счет в Лионском кредите, на который вы будете переводить деньги, каждый месяц, - герцог не стал пожимать ему руку. Он перешел на другую сторону улицы. Федор посмотрел вслед его прямой спине:

– Надо разыскать надежного человека из радикалов, - решил Воронцов-Вельяминов, - за деньги они все, что угодно сделают. Это, конечно, займет время, но я никуда не тороплюсь. Слава Богу, мальчики в безопасности. Не такие они люди, - Федор вспомнил прозрачные глаза невестки, - чтобы их трогать. Мадам Гаспар…, то есть Марта, не станет поднимать руку на кузенов своего сына.

Федор продал ожерелье первому попавшемуся ювелиру, всего лишь за три тысячи талеров. В тот же вечер он уехал в Берлин. Сидя в своем отделении, Воронцов-Вельяминов достал из саквояжа блокнот и задумчиво посмотрел на чистый, белый лист.

– Пан Вилкас, - пробормотал Федор, - найти бы его…, А где? Найду, - он устало закрыл глаза.

Письмо от жены Джон распечатал в парке, сидя на скамье, под газовым фонарем. Полина писала, что маленькая пошла, хотя пока неуверенно. Вдовствующая герцогиня, к Рождеству, собиралась переехать в замок.

– Дом в Саутенде надо перестроить, - Джон, улыбнулся, глядя на обведенный контур младенческой ручки, - следующим летом этим займусь.

– Питер, вместе с принцем Уэльским, открыл химический завод «К и К» в Ньюкасле, - читал Джон ровный почерк жены, - вся семья, конечно, была на церемонии. Я обещала Маленькому Джону, когда он подрастет, тоже туда поехать. Возвращайся быстрее, милый мой. Мы очень по тебе соскучились.

– И я тоже, - Джон вдохнул влажный аромат земли, запах мокрой, палой листвы. Днем прошел мелкий дождь.

Он шел к гостинице, думая о белом Рождестве, о том, как вся семья будет наряжать елку, в большом, уходящем каменными сводами вверх, обеденном зале. Джон думал, как будет гулять по парку, с детьми, и кормить оленей, а вечером, когда все отправятся спать, Полина усядется у камина и отдаст ему гитару: «Давно ты мне не играл, милый мой».

Джон обошел здание гостиницы и вскинул голову. В окнах номера Марты, через опущенные гардины, виднелся свет газовых рожков.

Он заметил какие-то тени, двигающиеся по комнате. Герцог нахмурился:

– Князь Карл, что ли, у нее в гостях? Она должна была со всеми попрощаться. Как бы мне это ей предложить…, - Джон нащупал в кармане почту для Марты. Ей написал сын из школы, Питер прислал записку, а еще один конверт был из Иерусалима.

– Предложить работать…, - Джон вздохнул: «Ладно, подумаю, как это лучше сделать».

Он взбежал по лестнице для слуг на второй этаж и постучал в дверь номера Марты.

– Федор Михайлович, - женщина мягко отняла у него руку. Он все стоял на коленях.