Чтение онлайн

– Очень надеюсь, что ее он тоже бросит.

Женщина до вечера гуляла по Грузинам и Пресне, заходя в лавки, избегая больших улиц.

– Он никуда не уедет, - пообещала себе Марта, - я его живым отпускать не собираюсь. Прямо на платформе расстреляю. У всех на глазах, если понадобится.

В половине девятого вечера она остановилась под большими вокзальными часами. Было еще светло, газовые фонари не зажигали. На платформе суетились носильщики. Низкие вагоны Брестской железной дороги сверкали начищенными медными ручками. На особом, огороженном пути возвышался павильон для императорской семьи, деревянный терем в русском стиле, с позолоченным двуглавым орлом.

Марта сжала саквояж тонкими пальцами. Она отвернулась, уставившись в стену вокзала. Женщина издалека заметила знакомую, белокурую голову. Волк, в костюме серого твида, держал мягкую шляпу и трость черного дерева. Он прошел в двадцати футах от Марты. Макс улыбался. После пикника он посадил Любовь в экипаж, и поцеловал ей руку:

– До вечера, любовь моя. Вещи отправляй на вокзал. В вагоне тебя ждут розы, твое любимое бордо..., - Макс привлек ее к себе:

– В Варшаве остановимся на Маршалковской, в лучшей гостинице. В Берлине на Унтер-ден-Линден…, Ты увидишь Париж, Альпы..., - от нее пахло цветущим лугом. Он достал из волос женщины травинку: «Я буду скучать, весь этот день».

Макс показал билеты и свой паспорт проводнику. Служащий поклонился:

– Все, как вы просили, месье. Вино и цветы в вашем отделении, багажом занимаются, - он указал в сторону коричневых, грузовых вагонов. Макс посмотрел на хронометр. Было почти без четверти девять.

– Сейчас она приедет..., - Волк вдохнул запах шелка и бархата, цветов и хорошего табака, - моя любовь...

Букет роз, действительно, стоял в серебряной вазе на дубовом столике. Рядом красовалось ведерко с бутылками. Макс, внезапно, застыл. В большой, орехового дерева шкатулке, с откинутой крышкой, блестело золото. Сверкали драгоценные камни браслетов и ожерелий. Он медленно протянул руку и достал записку. Он узнал ее почерк. Любовь Григорьевна иногда посылала записочки с рассыльным, когда Макс уезжал в город. Она просила его привезти персиков или бельгийского шоколада. Макс, заходя в магазины, думал, как вечером вернется к ней, держа свертки, и увидит ее на террасе, в плетеном кресле, среди кружащего голову аромата сирени.

– Прощай, - он пошевелил губами и услышал гудок локомотива. Проводник почтительно кашлянул сзади:

– Десять минут до отправления, месье. Желаете, я открою..., - он отшатнулся. Голубые глаза пассажира блестели льдом.

– Она не вернула кольцо, - понял Макс, - значит..., Господи, клянусь, я всю страну переверну, весь мир, а найду ее. Пан Крук..., Он ждет меня в Петровском парке, он мне поможет...

– Выгружайте мой багаж, - резко сказал Макс и захлопнул шкатулку, - я никуда не еду.

Он выскочил на перрон и сунул шкатулку в саквояж. В нем лежал его кольт и паспорта, французский, Анри, бельгийский, Макса де Лу, русский, что устроил пан Крук. Макс хотел избавиться, в Париже, от всех остальных документов, и вернуться к своим настоящим бумагам. Он заставил себя успокоиться: «Придется подождать. Сначала Любовь».

Он быстрым шагом прошел через вокзал. Волк не заметил маленькую, хрупкую женщину в черном платье, с большим саквояжем, следовавшую за ним.

Макс махнул первому извозчику: «В Петровский парк, плачу тройную цену!»

Марта услышала третий гудок локомотива:

– Не пришла, значит, Любовь Григорьевна. Бросила его. Посмотрим, кого он в парке найдет.

Она пропустила два экипажа и села на третий.

– За ландо, - велела Марта, откинувшись на сиденье, - это мой муж. Он изменяет, я хочу проследить...

– Не извольте беспокоиться, барыня, - весело прервал ее извозчик, - не в первый раз. Он меня не заметит, - лошади свернули на Петербургское шоссе, исчезая в потоке экипажей, везущих москвичей на дачи.

Ночь была светлой, теплой. Пахло сиренью, пищали комары. Федор приехал на встречу один. Бронированная карета ждала на Петербургском шоссе. Он велел охранникам его не сопровождать. Он, конечно, надел под костюм кольчугу и взял револьвер, однако Федор был уверен, что пан Вилкас не собирается в него стрелять.

– Ему незачем, - Воронцов-Вельяминов, медленно, шел по пустынной аллее, - мы нужны друг другу. И мы родственники, - он усмехнулся, - хотя пан Вилкас, как и я, не страдает сентиментальностью. Он, не моргнув глазом, подорвал мужа своей тети..., - Федор остановился и вдохнул кружащий голову аромат цветов. Он вспомнил парк в Баден-Бадене, большие, прозрачные глаза мадам Гаспар, маленькую руку, что лежала в его руке.

– Она была моей, - упрямо подумал Федор, - что бы она там ни говорила. Она целовала меня, обнимала..., - пышная зелень кустов усеивали мелкие, белые цветы.

– Жасмин, - понял Федор, - жасмин расцвел. Это ее запах, я помню..., - перед глазами встала спальня в Баден-Бадене, полутьма, ее светящиеся, бронзовые волосы. Он услышал нежный шепот и встряхнул рыжеволосой головой:

– Она притворялась. Теперь она здесь, и я ее никуда не отпущу. Она отдаст мне дочь и сдохнет где-нибудь в Шлиссельбурге, в безвестности, в одиночной камере.

Федор, сначала, хотел просто пристрелить невестку, но потом решил:

– Нет. Она станет приманкой. Надо залучить сюда этого..., - он поморщился, - моего племянника. Такой Воронцов-Вельяминов мне не нужен. Наверняка, сын своего отца. Степан на кого только не работал..., - Федор заставил себя не думать о Коленьке. Император присутствовал на отпевании, в маленьком приделе воскрешения святого Лазаря, в домовой церкви Кремлевского Дворца. Федор не хотел пышной службы. Он стоял со свечой в руке, не стирая слез с лица:

– Бывают чудеса. Иисус воскресил Лазаря. Господи, я прошу Тебя, - Федор опустился на колени, - пусть Коленька вернется домой. Пусть он выживет..., - после службы они долго сидели с императором в его кабинете, за чаем, вспоминая старших сыновей.

– Коля даже помолвлен не был, - горько сказал Федор Петрович, - такой молодой. Я хочу Сашу женить, ваше величество, - он посмотрел в голубые глаза императора, - у вас внуки есть. Пусть и у меня появятся..., - Федор признался, что собирается сделать предложение молоденькой девушке. Царь, ласково улыбнулся:

– Совсем, как я, Федор Петрович. Конечно, Екатерине Михайловне за тридцать, - Александр затянулся папиросой, - у нас трое детей..., Сами понимаете, - он привольно откинулся в кресле, - я не могу не обеспечить ее будущее. Это моя обязанность, как государя, как отца ее потомства…

– Он ей будет изменять, - понял Федор.

– У него глаза такие. Я его хорошо знаю, столько лет рядом. Женится, но верность хранить не станет..., -Федор понимал, что его содержанка все еще надеется на венчание, хотя Верочке тоже было за тридцать. На квартире, где они встречались, женщина вела хозяйство. Она всякий раз накрывала на стол, хлопотала над Федором. Он вспомнил дымные, серые глаза Анны, ее тонкую талию: