Чтение онлайн

После шампанского они перешли на белое бордо. Подали холодную ботвинью с раками. Штолле заткнул за ворот крахмальную салфетку

– Русские, герр Вилен, похмеляются солянкой, горячим супом. Мы завтра его закажем, - немец расхохотался, - когда проспимся. К обеду, - он орудовал серебряной ложкой.

Окна ресторана были распахнуты в светлый, теплый вечер. Освещение здесь было газовым, однако в огромной, хрустальной люстре, в центре зала, горели свечи. Шел девятый час вечера, люди прибывали. После ботвиньи, Штолле откинулся на спинку кресла:

– В девять начнут петь цыгане, герр Вилен. Вы слышали их, когда-нибудь?

Макс покачал белокурой головой и смешливо ответил:

– Откуда, герр Штолле? В Германии они не поют а, тем более, в Америке.

Волк, действительно, никогда не слышал цыган. В прошлый свой визит в Россию, он водил покойную Катеньку к Донону, в приличное заведение, где играл пианист, и в зале сидели женщины. Волк, обвел глазами столы. Здесь женщин не водилось. Компания по соседству, что пила за Пушкина, напомнила ему литераторов, или журналистов. Были и военные, в форме. Волк, внезапно, подумал:

– Жандармы могут сюда заглянуть. Хотя пусть заглядывают. Я в России легально, с визой. Рестораны посещать не запрещено.

Здесь тоже был пианист, однако, не во фраке, а в черных шароварах, сапогах и цветастой рубахе. Штолле указал на его вороные волосы и пьяно рассмеялся:

– Здешний хормейстер, Яшка Пригожий. Тоже цыган.

Волк заслушался, музыка была хорошей. Макс любил Моцарта и Шопена, но пианист играл что-то другое. Он понял:

– Это русское. Очень, очень красиво, - за соседним столом кто-то затянул:

– Из-за острова на стрежень, на простор речной волны..., Ура, господа! Ура Дмитрию Николаевичу! Среди нас автор этой песни..., - высокий, худощавый мужчина с бородкой смущенно раскланивался.

– Это о бунтовщике, - Штолле, вытер губы салфеткой:

– Он ходил в поход, в Персию..., - Макс не слушал его жужжание. Историю Волк знал отлично.

– Хорошие стихи, - поэт чокался со своими спутниками, - через несколько лет они станут настоящей, народной песней. Понадобится наше искусство, пролетарское.

Макс отпил бордо: «Но не след отказываться от мировой культуры. Мы подарим трудящимся концертные залы, музеи..., Многих художников, писателей, преследовали и запрещали. Вольтера, например, - он, мимолетно, пожалел, что не может открывать свое знание русского языка. Песня ему понравилась. Пианист завершил мелодию мягким проигрышем, зал аплодировал. Из-за бархатных гардин, закрывавших эстраду, донесся звук гитары. Занавес распахнулся, пианист поднялся и взял с крышки рояля еще одну гитару.

Волк зажмурился, такой пестрой была сцена. Их было много, черноволосых, в цветастых юбках, в шалях, они стали спускаться в зал, гремела музыка. Штолле крикнул:

– Две бутылки водки! Мы будем танцевать, герр Вилен!
– он поймал за руку какую-то цыганку и пустился в пляс среди столов.

– Не сейчас, - Любовь Григорьевна, стоя за сценой, пристально рассматривала зал.

– Когда его спутник, - женщина поморщилась, - исчезнет.

Яков Михайлович Пригожий рассмеялся:

– Любовь Григорьевна, не волнуйтесь. Валентина, - он кивнул на хорошенькую цыганку, - займется толстяком. Я вам буду аккомпанировать, это честь для меня, - Григорий Никифорович, разумеется, «Яр» не посещал. Хозяин ресторана, прочтя записку от господина Волкова, сглотнул. Крепкие парни развалились в его креслах, молча, оглядывая изящный кабинет:

– Мое заведение к услугам Григория Никифоровича, господа..., - хозяин стер пот со лба, хотя в комнате было прохладно:

– Нельзя Волкову дорогу переходить. Иначе завтра от «Яра» останутся обгоревшие руины. Он всего лишь просит, чтобы даме дали спеть на сцене. Ничего незаконного.

Дама была в роскошной, пышной шелковой юбке, цвета глубокой лазури, в блузе из алансонского кружева, в отделанной серебристой вышивкой шали. Хозяин ресторана закрыл глаза:

– Красавица. Это настоящие сапфиры, на шее. Сапфиры и бриллианты. Кто же в зале, сидит?
– хозяин разумно рассудил, что лучше об этом не спрашивать. Он, разумеется, не стал интересоваться и тем, кто такая дама, на самом деле.

Руководителю хора Любовь Григорьевна представилась по имени-отчеству. Они репетировали в задней комнате. Ее наставница, инокиня Неонила, говорила:

– Стояли бы скиты на Керженце, ты бы головщицей была, милая, с твоим голосом.

У Любови Григорьевны было низкое, глубокое контральто. Мать Неонила научила ее петь стихиры и акафисты, однако здесь бы они, конечно, не пригодились.

– Слух у вас отменный, - одобрительно сказал Пригожий:

– Давайте «Две гитары» споем, - цыган улыбнулся, - никто не устоит.

Слова Волкова выучила быстро.

– Валентина его увела, Любовь Григорьевна, - шепнул Пригожий, - ваш выход.

Волкова еще раз посмотрела на него. Он сидел, попивая вино из хрустального бокала. Цыганкам было строго велено его не трогать. Дача Волковых стояла всего в полуверсте от «Яра», окруженная мощной оградой, тонущая в зарослях черемухи, сирени и жасмина. В доме было все готово. Любовь Григорьевна томно потянулась, и вынула шпильки из волос. Цыган ахнул. Светлые, тяжелые локоны упали ниже талии, голубые глаза опасно засверкали.

Музыка стихла, Волк услышал призывный голос:

– Две гитары, зазвенев,

Жалобно заныли...

С детства памятный напев,

Старый друг мой - ты ли?

Зал замер, дрожали подвески на хрустальной люстре. Это было видение, подумал Волк, словно она появилась из сна, из мечты о женщине, что разделит с ним жизнь. Она была высокой, почти ему вровень, стройной. Голубые глаза смотрели прямо на него. Женщина кружилась в вихре шелка, волосы блестели золотом в свете свечей. Она откинула голову:

– Чибиряк, чибиряк, чибиряшечка,

С голубыми ты глазами, моя душечка..., -

Кто-то закричал: «Божественная! Царица! Еще, еще!», зал взорвался аплодисментами. Цыганки подхватили:

– Басан, басан, басана,

Басаната, басаната,

Ты другому отдана

Без возврата, без возврата..., -

– Такого не будет, - пообещал себе Волк, - никогда, пока я жив. Она уйдет со мной и станет моей.

Женщина танцевала, звенели гитары. Он, щелкнув пальцами, велел, по-русски: