Вернись и полюби меня
Шрифт:
Это было прощание – настоящее прощание, с теми людьми, которых она знала, а не их бледными подобиями, которые остались там, в Хогвартсе. Ее старые друзья – те, кого она любила…
Последнее, что связывало ее с прежней жизнью.
“Прощайте, - подумала она, глядя на них.
– Вы навсегда останетесь в моем сердце именно такими”.
И, в последний раз бросив взор на Гарри, она потянулась к нему, коснулась ладонью его спины – и в этот самый миг он разжал пальцы, маленький черный камешек выскользнул из них и упал в траву… и Лили затянуло назад, во тьму.
***
Она рыдала так горько, что едва успевала вдохнуть – и тут же снова заходилась плачем. К ней кто-то прикасался – чья-то рука на лице, и вторая – на плече, но глаза почти ничего не видели, и мысли разбегались – ей было нужно…
– Сев, - позвала она, но звук его имени почти потерялся в очередном всхлипе.
Мир задергался – и вдруг резко затормозил, и все куда-то опрокинулось, Лили покатилась, налетела на что-то твердое и упругое – чье-то тело, распахнула глаза – Сев! – и они вместе во что-то врезались.
– Ебать! Какого хуя?
– рявкнул Северус – его руки придерживали ее, не давая упасть.
– А ну вылезай из машины, парень!
– сказал незнакомый голос.
– Не знаю, что тут творится, но дальше ты не поедешь!
– Твою же мать…
Дрожащей пятерней Лили откинула волосы с лица, вытерла глаза – из них по-прежнему катились слезы – и огляделась по сторонам, щурясь сквозь мутную пелену.
– Та-акси?
– она шмыгнула носом; рыдания все никак не стихали – просто не могли уняться.
– Все в порядке, барышня, - заверил ее водитель.
– Теперь вы в безопасности…
– С таким-то неебическим имбецилом?
– прорычал Северус.
– Сев, что с-случилось?
– один всхлип, второй; она никак не могла вдохнуть – от плача перехватывало дыхание.
– Мы выходим, - он пинком распахнул дверцу.
– А ну-ка погоди… - начал было таксист.
Северус зарычал – на этот раз без слов, яростно и совершенно по-звериному, наставил на него свою волшебную палочку и прошипел:
– Обливиэйт!
Лицо водителя разгладилось, а взгляд стал отсутствующим. Лили выбралась из такси под висящую в воздухе морось, которая тут же начала оседать на ее спутанных волосах, на горячих и зареванных щеках; ноги едва ее держали, не устояв, она опустилась на колени – тротуар был влажный, и брюки немедленно промокли.
Северус захлопнул дверцу машины и обхватил Лили за талию, помогая встать.
– Можешь идти?
– спросил напряженно, оглядывая ее с ног до головы… никакой окклюменции, один только Сев, злющий как черт. От этого зрелища у нее заныло сердце – оно и так уже исстрадалось…
Кивнув, она глотнула воздуха – и слезы полились в три ручья, а на грудь навалилась какая-то тяжесть.
Северус ни о чем ее не спрашивал, просто поддерживал, пока они брели по тротуару до еще одной автобусной остановки. Там было холодно и почти темно – только мерцали ртутные лампы уличных фонарей, – но зато безлюдно, и крыша защищала от дождя. Шурша шинами, мимо проносились автомобили, и в далекой вышине слышался тяжелый гул… это что, самолеты?
Он помог ей присесть на жесткую скамью – а потом не мешал, когда она прижалась к нему и снова расплакалась, уткнувшись в его рубашку.
“Гарри, - подумала она.
– О, Гарри…”
Тогда, накануне Нового года, когда Северус рассказал ей, что Дамблдор уготовил ее сыну смерть, чтобы выиграть войну и победить Волдеморта, она похоронила это знание где-то глубоко внутри, потому что никак не могла уложить в голове саму мысль о таком чудовищном предательстве. Нет, осознать-то она осознала – на самом примитивном, поверхностном уровне, и именно поэтому так настороженно отнеслась к Дамблдору во время того чаепития у него в кабинете, но до конца все равно не понимала. Пока не увидела собственными глазами. Дело было не в чем-то одном – не в выборе, не в войне, не в смерти или предательстве, и даже не в наивных иллюзиях, не в развенчанных идеалах, не в надеждах, которые теперь сгорели дотла, – нет, это было все разом, все целиком, все, чего теперь не стало.
Ее малыш – милый ее крошка – его больше нет. По-настоящему нет.
Ее муж – и друзья…
Все, что было в ее жизни…
Вся ее жизнь – все, что она знала, и любила, и о чем когда-либо мечтала, и даже она сама…
Ничего этого больше нет. Прошлое умерло – навсегда.
И поэтому она проливала слезы, которые словно шли из самых глубин сердца, и прижималась к Северусу, к своему первому, и последнему, и самому лучшему другу, а на улице неспешно накрапывал дождь, и где-то в вышине затухающий гул самолетов врезался в тишину.
***
– Что случилось?
– негромко произнес Северус; это прозвучало как нечто среднее между вопросом и утверждением.
Перед ее зажмуренными глазами снова встал тот лес, и Гарри, который смотрел на нее так, будто как никто другой понимал, каково это – мечтать о том, что никогда не сбудется.
– Мне… привиделось, что я призрак. В лесу, - под веками снова скопились слезы – словно напоминая, что не всякое горе может себя изжить.
– И там был Гарри.
Северус замер. Лили потянулась к нему; взяла за руку, переплетая их пальцы.
– Он шел умирать, - мимо проехала пара машин; желтый свет их фар скользнул по ее закрытым векам, но не затронул ту картину, которую она видела перед собой: темный лес, тихая весна, и Гарри, Джеймс, Сириус и Ремус – все рядом… - Как ты и рассказывал.
– Ты была там одна?
– он помедлил, прежде чем задать этот вопрос; как и в прошлый раз, интонация его была почти утвердительной.
– Нет, - уточнять она не стала, но Северус в этом и не нуждался.
– А потом он обронил какой-то черный камешек, и я… проснулась.
Да. Она наконец-то пробудилась ото сна.
Здесь и сейчас, сидя на этой автобусной остановке и чувствуя, как на щеках стынут подсыхающие слезы, Лили ощущала в себе такую же перемену, как тогда, когда весь мир заполнил зеленый свет, а потом все почернело, и сквозь мрак размытыми пятнами проступила ее старая спальня, и она осталась одна, а Джеймс и Гарри исчезли. Тогда ей показалось, что раз вокруг все те же знакомые люди, к которым можно прикоснуться, с которыми можно поговорить, – значит, она вернулась назад… но это была ошибка.