Чтение онлайн

– Максим… – вырывается у меня хриплый шёпот. Я указываю пальцем.

Он смотрит вниз, как будто удивившись, и машет рукой. – Царапина. Пуля рикошетом.

Но это не царапина. Это слишком много крови. Слишком быстро.

«Царапина» не заставила бы его лицо стать таким восковым. «Царапина» не заставила бы его пошатнуться, сделав следующий ко мне шаг.

Время снова искажается. Я бросаюсь к нему, не думая, подхватываю его, чувствуя, как его тяжёлое тело начинает оседать. Мы опускаемся на холодные ступени крыльца. Я срываю с себя шарф, комкаю его и с силой прижимаю к страшному, тёплому пятну на его груди. Мои руки в его крови. Липкой, тёплой, живой.

– Вызовите скорую! – кричу я в пространство, не видя лиц, только цветные пятна. – Скорее! Помогите!

Кто-то уже звонит. Слышны сирены, но они где-то далеко, слишком далеко. Я прижимаю ладони к ране, давя изо всех сил, как видела в фильмах, молясь, чтобы это помогло.

– Максим, смотри на меня, – продолжаю шептать, повторяя как заклятие, не отрываясь смотрю в его глаза. – Смотри на меня. Только глаза не закрывай. Пожалуйста, смотри на меня. Скорая сейчас приедет. Сейчас. Ты слышишь сирены? Они уже близко.

Дорога в машине кажется вечностью. Свет мигал за окнами, сирена выла, прорезая городской шум, внутри медики боролись за жизнь Максима. Перевязывали, ставили уколы, суетились, я не смотрела. Единственное, куда могла смотреть только на него. Будто мой взгляд помогал ему держаться за эту жизнь.

Я сжимала его руку. Его всегда горячие пальцы сейчас были непривычно холодными. Мои пальцы впивались в его кожу, будто пытаясь передать ему частичку своей жизни, свою волю к жизни. Сердце молило «останься». Он был без сознания, бледный, как мрамор, под кислородной маской. Я не отрывала от него взгляда, шепча те же слова, что и на ступенях: «Держись. Сейчас всё будет хорошо. Держись».

Как только машина подъехала к больнице, его на каталке укатили в закрытые двери, а я осталась в холодном, безликом коридоре. Моя одежда была в пятнах его крови. Я смотрела на свои ладони, на засохшие бордовые разводы, и меня начало трясти.

Через час примчался Арсений. Его лицо было каменным, но в глазах я увидела ту же тревогу, что застыла во мне. – Как он? – спросил он без предисловий, опускаясь на соседний стул. – В операционной, – прошептала я. – Пуля… в груди. Он сказал, что царапина… – голос сорвался.

Арсений тяжело вздохнул и положил руку мне на плечо. Жест был неуклюжим, но искренним. – Макс – крепкий орешек. Выкарабкается. С ним и не такое случалось, – сказал он, бодрясь, но в его голосе не было прежней уверенности. Нам оставалось только надеяться. – Кто в него стрелял? – спросила Арсений.

– Мой знакомый, Демид зовут. Он когда-то помог мне...но я даже не думала, что он может накинуться на меня. Ничего не понимаю. За что? Ревность? Но я ему ничего не обещала… мы даже не общались толком в последнее время!

Арсений слушал, не перебивая, его лицо становилось всё более хмурым. – Это не ревность, Вика, – сказал он наконец. – Это что-то другое. Надо разобраться.

Он достал телефон, отошёл в сторону и начал звонить. Разговаривал тихо, отрывисто. Я слышала лишь обрывки: «…проверь по базе…», «…связи с Николаем Витальевичем…», «…всю подноготную».

Пока он звонил, из дверей отделения вышел хирург – усталый мужчина лет пятидесяти в зелёном халате. Я вскочила, сердце замерло.

– Родственники Максима Борисовича Одинцова?

– Я, – выдохнула я. Арсений тут же был рядом.

– Состояние стабильное, но тяжёлое, – сказал врач профессионально-спокойным тоном. – Пуля прошла навылет, задев мышечную ткань и слегка зацепив верхний край лёгкого. К счастью, крупные сосуды и кость не задеты. Мы остановили кровотечение, провели ревизию раны, ушили. Потеря крови была значительной, сделали переливание. Сейчас он в реанимации, под наблюдением. Самое критическое позади, но следующие сутки – важные. Будем следить за показателями, предотвращать возможные осложнения – пневмонию, инфекцию.

Я слушала, выхватывая знакомые слова и цепляясь за ключевое – «стабильное», «критическое позади».

После обнадёживающих слов врача, я испытала облегчение. Всё напряжение стало отпускать, и навалилась слабость, ноги подкосились, я схватилась за стенку. Арсений поддержал меня под локоть. – Когда можно будет его увидеть? – спросил он за меня.

– Завтра утром, если динамика будет положительной. Сейчас ему нужен полный покой. Он под седацией.

Врач кивнул и ушёл. Я осталась стоять, переваривая информацию. Главное – будет жить.

– Вика, – голос Арсения вернул меня в реальность. – Тебе надо домой. Отдохнуть. Маша ждёт. Здесь сейчас ничего от тебя не зависит. Я останусь, буду координировать с врачами и охраной. Не переживай, Максу уже ничто не угрожает.

Он был прав. Бессмысленно сидеть здесь до утра. И Маша… о боже, Маша. Ей нужна была мама.

– Я… – начала я. – Он бы сам тебя отсюда выгнал, – мягко сказал Арсений. – Знаю я его. Я тебя отвезу. Утром, если всё будет хорошо, я сам тебя привезу.

Я согласилась. Потому что у меня не было сил спорить.

Дорога домой прошла как в тумане. Няня встретила меня взглядом, полным сочувствия, сказала, что Маша накормлена, искупана и играет в комнате. Я машинально кивнула и прошла в свою спальню.

Мне надо было сначала принять душ, прежде чем приближаться к ребёнку. Я тёрла с остервенением кожу, смывая с рук его запёкшуюся кровь, но ощущение липкой теплоты на коже не проходило. Надела пижаму, села на кровать и уставилась в темноту. Я не боялась одиночества, всегда чувствовала себя комфортно в тишине, но сейчас...одиночество давило. За последнее время я привыкла к тому, что Максим всегда рядом. Без него в доме было пусто.

Я взяла себя в руки, понимая, что Маше всё равно, что там в жизни взрослых происходит. Ей нужна мама именно сейчас. Направилась в комнату к дочке.

Маша, увидев меня, с радостным криком «Ма-ма-ма!» побежала ко мне навстречу, волоча за собой плюшевого зайца. Я подхватила её, прижала к себе, чувствуя, как её тёплое, доверчивое тельце наполняет меня теплом. Я целовала её пухлые щёчки, слушала её смешной лепет, качала на коленях. Я старалась улыбаться, отзываться на её восторг, строить башню из кубиков, которая немедленно разрушалась под её восторженным ударом ладошки.