Чтение онлайн

По мере того как советское наступление набирало силу, а Красная Армия приближалась к Берлину, предпринимались все более отчаянные попытки спровоцировать «народное сопротивление». Пропаганда, проходившая под лозунгом «Ненависть и месть», призывала население Восточной Пруссии «использовать любые средства для борьбы с большевиками». Крайсляйтер Кенигсберга 1 марта объявил: «Борьбу надо вести хитро, как индейцы. Для борьбы с большевизмом хороши все средства». Захваченный в конце апреля немец признался: накануне падения города почти все мужское население было разбито на команды, которые, как предполагалось, должны были действовать в советском тылу. Часть из этих диверсионных групп была достаточно неплохо вооружена. В восточной части города было создано гигантское количество тайников. Подобная тактика применялась также в Фюрстенвальде и Франкфурте-на-Одере.

Подобные факты только усиливают ощущение, что на самом деле Фольксштурм не очень сильно отличался от «Вервольфа». Особенно если принять во внимание, что часть фольксштурмистов стала «вервольфами». Например, в Кельне несколько фанатичных нацистов из состава местного Фольксштурма были посланы на пятидневную «стажировку» в Оснабрюк. Все «стажеры» были младшими должностными лицами НСДАП и старыми партийцами. Видимо, руководство «Вервольфа» полагало, что для этих «проверенных товарищей» не требовалось особых усилий, чтобы освоить премудрости партизанской войны. В Восточной Австрии различия между Фольксштурмом и «Вервольфом» и вовсе стерлись главным образом потому, что обеими организациями руководил один и тот же человек — оберштурмбаннфю-рер СС Фарион. Армейские офицеры, обучавшие «вервольфов» в Граце, отмечали, что большинство из рекрутов были членами гитлерюгенда и Фольксштурма. Сам же Фарион не раз сообщал вышестоящему эсэсовскому начальству, что весьма активно вербовал в Фольксштурме будущих «вервольфов». Другим фактором, способствовавшим стиранию грани между Фольксштурмом и «Вервольфом», было принципиальное нежелание гауляйтера Нижнего Дуная Гуго Юрии привлекать в «Вервольф» подростков из гитлерюгенда. В этих условиях нацистским партизанам приходилось искать другой источник пополнения своего движения.

После того как Гиммлер произнес свою речь, вызвавшую изрядный переполох, партия пыталась всячески дистанцировать, хотя бы внешне, Фольксштурм от «Вервольфа». С одной стороны, в партийной канцелярии поняли, что без СС не обойтись. С другой стороны, достаточно вспомнить, что, когда гауляйтерам поручили вербовку в отряды «Вервольфа», эта затея потерпела крах. Местные партийные боссы предпочитали направлять людские ресурсы в подконтрольный им Фольксштурм. Кроме этого, гауляйтеры получили фактически неограниченный контроль над пропагандой «вервольфов» (ее принципы были специально разработаны в министерстве Геббельса). Подобная ситуация напоминала «эпоху борьбы», когда гауляйтер НСДАП был ответственным за ведение партийной агитации. Ожидалось, что материалы, подготовленные нацистским режимом, будут забрасываться в тыл противника с самолетов либо запускаться при помощи «агитационных» снарядов. Кроме агитационных листовок предполагалось распространять специальные издания «Фёлькише беобахтер» и миниатюрные издания «Вервольфа» Лонса, который, кстати, был обязательным для прочтения в партизанских формированиях СС. Эта книга распространялась и среди фольксштурмистов.

В октябре 1944 года главный пропагандист СС штандартенфюрер Гюнтер Д'Альквен оказался в штате «Бюро Прюцмана». В то же время он пишет агитационную статью для «Черного корпуса», в которой он рассуждает о возможности ведения национал-социалистической партизанской войны. Однако Д'Альквен, зимой 1944/45 года заболевший скарлатиной, был выведен из строя. Он пробыл в больнице до марта 1945 года. За этот достаточно длительный отрезок времени «Вервольф» фактически не вел никакой пропаганды. Подобная ситуация вполне устраивала многих офицеров СС, которые полагали, что их партизанской организации больше пристал завес тайны, а не крикливая агитация. СС, и без того являвшиеся достаточно закрытым сообществом со своими правилами и традициями, всегда позиционировали себя как элитарную организацию. Возможно, именно это обстоятельство сделало «Вервольф» в глазах партийных функционеров не только таинственной, но и притягательной организацией.

Были и другие проблемы, которые мешали «Вервольфу» вести свою пропаганду. Во-первых, распространение идеи партизанской войны было фактически несовместимо с идеологической установкой, которая утверждала, что противники не смогут войти в Германию. Подобная пропаганда кроме всего прочего намекала бы на то, что вермахт был не в состоянии защитить границы страны. Такие слухи никак не соответствовали официальным заявлениям, согласно которым ситуация на Западном и Восточном фронтах стабилизировалась, а сами военные готовили очередное «успешное» контрнаступление, нацеленное на локализацию американских и британских сил. Даже когда в сентябре 1944 года в стране господствовали панические настроения, силы вермахта казались куда более внушительными, нежели сомнительная мощь каких-то партизанских отрядов. Между тем фактически ничего не говорилось о возможности ведения партизанской войны против Красной Армии.

Вторая трудность была вызвана немецкой эвакуационной политикой, согласно которой большая часть лояльного нацистам населения должна быть вывезена накануне наступления противника. Хотя в Западной Германии к подобным директивам нередко относились с нескрываемым презрением, немецкие средства массовой информации едва ли имели возможность сообщать о партизанских вылазках в областях, которые, согласно официальным источникам, были эвакуированы (кто же тогда там сражался?). Фактически, лучшее, что можно было предпринять, это сообщить о том, что немецкие жители заманили в засаду захватчиков. Тут еще масла в огонь подлил Геббельс, который в начале октября 1944 года выступил с радиообращением, в котором назвал всех немцев, оставшихся на оккупированных территориях, предателями, согласными служить американцам. Один из фанатичных «вервольфов» после этого заявления написал в своем дневнике, что Геббельс паразит, которому нет прощения.

Третья проблема заключалась в том, что реальное сопротивление на занятых Союзниками территориях осуществляли лишь подростки. В некоторых передачах и заметках, конечно, говорилось о «новых мучениках гитлерюгенда». Между тем в Министерстве пропаганды вполне справедливо опасались, что репортажи о партизанах, которые состояли лишь из подростков, могли подорвать доверие к власти. К тому же это указывало на скромный размах самого партизанского движения (а где же взрослые немцы?). Нацисты еще не были готовы поднять на знамя идеи «детских крестовых походов». На подобный шаг нацистская пропаганда решилась лишь в марте 1945 года. Лишь на грани краха в рейхе признали, что движущей силой «Вервольфа» были члены гитлерюгенда.

Однако к началу 1945 года факторы, которые отчуждали партию от «Вервольфа» и склоняли чашу весов в пользу Фольксштурма, перестали играть какую-либо роль. Когда стало ясно, что обстановка на фронтах хуже некуда, на спасение рейха были брошены все силы. Но массовое вовлечение рядовых немцев в военизированные организации вызывало раздражение, а отнюдь не энтузиазм. Логично возникал вопрос: что могли сделать плохо обученные старики и подростки, если ситуацию не смог исправить вышколенный вермахт. Жители Восточной Германии чувствовали себя обманутыми и преданными. Им обещали, что их защитят, теперь же они должны были сами сражаться, спасая свою жизнь. В памяти многих всплывала речь Гиммлера. Никто не верил, что Фольксштурм — это просто «народная милиция»; многие не без оснований полагали, что их записывают в партизанские отряды. Это еще больше подрывало мораль рядовых немцев. Их не утешали гарантии Союзников и Гаагская конвенция. Одно из должностных лиц сообщало, что многие жители Силезии были готовы бороться, но не видели смысла становиться партизанами, что обрекало их на неизбежную гибель.

Другая проблема заключалась в том, что Союзники и Красная Армия всячески использовали авторитет немцев, которые согласились сотрудничать с ними. Немецкая же пропаганда поначалу не говорила о подобных фактах. Ситуация изменилась в конце 1944 года, когда пропаганда активно заговорила о «Мстителях немецкой чести», которые должны были расправляться с предателями. В первые месяцы 1945 года немецкие газеты стали буквально пестреть заголовками о «наказаниях» немцев, которые опозорили нацию. В газетах сообщалось: «Растущая активность мстителей заставила волноваться американцев». Но подобные сообщения были блефом. После проверки контрразведка Союзников установила, что большинства описанных случаев просто не существовало в природе. Это было просто психологическое давление. В отличие от многочисленных заявлений детищем Геббельса был не «Вервольф», а «Мстители немецкой чести». Если подобные и существовали, то их было крайне немного. Впрочем, этот прием принес свои плоды. Постепенно мифические мстители стали обрастать плотью. Сначала появилось сообщение о том, что на улице ночью был убит аханский бизнесмен, имевший дела с Союзниками. В него всадили несколько пуль, а на трупе оставили листовку, подписанную «Мстителями». Затем «Мстители» мелькнули в Палатинате. В марте 1945 года активность проявилась в Кельне. Американцы пытались опровергнуть факт их существования, тогда на улицах стали появляться листовки с фотографиями повешенных «предателей», под каждой красовалась подпись «Мстители». В том же Кельне был убит полицейский, согласившийся наняться на работу к новым властям. До сих пор неизвестно, из кого состояла эта группировка. Одни исследователи полагают, что это были фанатичные подростки, другие — что агенты гестапо.

К февралю 1945 года, когда Красная Армия начала свое зимнее наступление, а Союзники смогли закрепиться в Рейнланде, партийная верхушка кардинально изменила свое отношение к «Вервольфу». Из аппарата НСДАП стали раздаваться голоса, что СС весьма недобросовестно занимались формированием партизанского движения. Некоторые партийные функционеры, пользовавшиеся расположением Бормана, стали высказывать многочисленные советы относительно того, как надо было действовать «Вервольфу». Наиболее «преуспел» в этой работе бывший баварский фермер, позже ставший крайсляйтером Ладсхута, Ганс Дотцлер. Буквально за какие-то считаные недели он превратился в эксперта по Восточному фронту и вопросам партизанской войны. Предложение Дотцлера в основном сводилось к тому, чтобы создать массовое антисоветское подполье, в которое планировалось вовлечь широкие народные массы, начиная от фанатичных национал-социалистов, заканчивая польским националистическим духовенством. Эти разнородные движения должен был объединять только один момент— радикальный антибольшевизм. Руководителями этого подполья должны были быть офицеры СД, курирующие соответствующие территории. Но в своих действиях они не должны были иметь самостоятельности — их деятельность должна была курировать партийная канцелярия. Борман передал это предложение Гиммлеру, а тот, в свою очередь, поручил Прюцману связаться с рейхсляйтером и передать ему все детали создания «Вервольфа».

В марте 1945 года Борман с головой ушел в планы создания нацистского партизанского движения. Он приказал гауляйтерам областей, которым угрожал противник, изготовить поддельные документы и уйти в подполье, дабы помочь в организации движения сопротивления. Фраза «Спасение и победа или смерть!» стала новым лозунгом Бормана. Он грозился, что будет считать дезертиром каждого партийного функционера, который попытается покинуть без особого разрешения свой пост. Офицерам национал-социалистического руководства, осуществлявшим свою деятельность в армии, была разослана директива, обязывавшая их начать активную подготовку к партизанской войне и «разжигать среди населения настроения, способствующие фанатичному сопротивлению». В то же самое время местным чинам НСДАП и бургомистрам сообщалось, что американцы намеревались депортировать все немецкое мужское население после оккупации соответствующих территорий. Должностным лицам нацистской партии приказывалось оставить любые государственные посты, которые мешали чисто партийной работе. Если в первые годы диктатуры нацисты стремились срастить партию с государством, то на грани краха Третьего рейха с этим симбиозом начали бороться. Борман опасался, что функционеры потеряют свою «партийную идентичность». Отрешение от государственных и административных забот, которое происходило в 1945 году, могло позволить партийным чинам сосредоточиться на подготовке партизанской войны. Борман также воодушевился идеей создания партизанского централа в Альпах. В ноябре 1944 года он от имени фюрера подготовил меморандум, в котором предписывалось создание «Альпийской твердыни». Впрочем, некоторое время спустя мнение Бормана по этому вопросу изменилось.