Чтение онлайн

– Чаю. И не называй меня 'господином'. Лучше напомни, откуда мы знакомы?

– Я служила в доме твоих родителей, Эриох. Это было уже после того, как ты ушел служить завоевателям. Мы виделись всего раз или два, когда ты навещал их.

– Так ты ведешь род от арденов Эридара? Дай вспомню... Илириа ЭахЛиас?

Она присела в поклоне.

– Твоя память удивительна, Эриох. Прости меня, я пойду заварю чай.

Действительно, у родителей Эрика после ухода единственного сына появилась служанка. Они были уже в возрасте, им требовалась помощь... Эрик внутренне содрогнулся, целиком осознав смысл ее слов. Хорошая память? Не меньше восьмидесяти лет прошло с момента их последней встречи. Для Младших расставанье на такой срок означает прощанье навсегда. Ардены же привыкли к тому, что жизнь долга, а мир тесен.

Он поскучал некоторое время в гостиной, обставленной в смешанном стиле Ровендии и Эггора, не выдержал и вышел на кухню. Здесь обстановка была проще и уютнее.

– Ты живешь одна? То есть, я хотел сказать, с детьми...

– Нет. Мой муж ушел в Окбери, под знамена прорицательницы Аэлевит. Разве ты не знаешь о том, что объявлен сбор войска?

– Знаю.

– Наверное, я не должна спрашивать у тебя, Эриох, куда лежит твой путь.

– Не надо. И я бы не хотел, чтобы в деревне знали, кто я такой.

– Я уже поняла. Не продолжай.

Она собрала на серебряный поднос сахар, блюдце, вазочку с пряниками, произвела над чашкой сложные манипуляции с применением двух чайников, в результате которых получался этот загадочный южный напиток чай - для Эрика ритуал его создания всегда был тайной, недоступной пониманию. Вопросительно посмотрела на него, он кивнул и прошел обратно в гостиную. Они сели за стол.

– Много ли здесь живет арденов из эридарских родов?

Илириа покачала головой.

– Кроме меня, никого. Здесь в основном изгнанники Уэсгура, как мой муж. Никто из них, я полагаю, тебя не знает.

Эрик согласно кивнул - не знают. Мало кто знал последнего потомка Ровенда Великого.

За окнами таял апрельский день. Разговор не клеился: гость опасался сказать лишнего, хозяйка чувствовала его настроение и не задавала вопросов. Вернулись домой дети Илирии, сели, выжидательно глядя на мать. Она извинилась перед Эриком и ушла в кухню - готовить ужин. Он вызвался принести дров и вышел во двор.

Снеговые тучи нехотя уползали с небосвода, тускло мерцали редкие весенние звезды. Морозец пощипывал за лицо. За каменным забором темнела бездна океана, спокойная и непроглядная. Неугомонная душа, забыв о переживаниях утра, опять чего-то хотела. Чего-то непонятного. Романтики, что ли? Или просто новых ощущений? Новой жизни?

Он вернулся, груженный поленьями выше головы, и обнаружил Илирию беседующей с немолодым арденом, чье ремесло безошибочно выдавали ожоги и шрамы на огромных мозолистых руках и лице. Кузнец неожиданно оживленно рассуждал о поэзии и пил чай. Илириа заинтересованно слушала. Эрик поздоровался, представился 'Валедиром ЭахЛиас' и сел в самое дальнее от нового гостя кресло, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. В нем опять ожили утренние страхи.

– Этот Мервак, отпрыск рода мерзавцев из Гиссаны, конечно, хорошо плел свои вирши. Очень даже хорошо. Но если брать поэзию Младших в целом, то он - далеко не лучший ее представитель. Души в нем нет, понимаешь, Илири? Скорее уж он был удачным подражателем Кариоха, но не более. Разве можно ожидать от Младшего, чей век так короток, особо глубокого чувства и понимания темы вечности?

– Мервак прожил около ста двадцати лет, если я не ошибаюсь.

– Экий долгожитель!
– хохотнул кузнец.
– Какая разница, сколь долго живут Младшие? Все равно большая часть их жизни - старость. Я уверен, что Мервак писал свои вирши в молодости, когда чувство уходящего времени наименее властно над короткоживущими людьми.

– А Кариох не дожил до пятидесяти...

Эрик, наблюдая за детьми Илирии, которые усердно пытались не мешать взрослым и тем самым производили все больше шума, почувствовал, что начинает невольно прислушиваться к разговору. Тема поэзии, которая сама по себе была мало ему интересна, затрагивала другие, более близкие ему темы, затрагивала струны в душе, которые никому из прежних собеседников Эрика были нелюбопытны: ни Филласту, ни Верховному прорицателю, ни Дигбрану с домочадцами... одной Эрви, быть может, но у них двоих все темы общения быстро и уверенно свелись в одну, и изменить это они были не в силах. Пока не в силах.

– Он не знал, что умрет таким молодым. И Мервак не знал, что проживет так долго.

– Твоя правда, Харт. Однако зачем я спорю, если сама не люблю сонеты Мервака?

– Ты любишь поэзию Младших вообще, Илири. А это - не самый достойный объект для восхищения.

Илириа кивнула, но чувствовалась, что кивает она своим мыслям, не словам кузнеца.

– Их поэзию не сравнить ни с сонетами Кариоха из Лагеттии, ни с тем, что сочинял Мирниэх ЭахЛесмар, ни с чем другим из сотворенного нашим народом. Никого, даже лучших из поэтов Младших народов. Они... иные.

Кузнец недовольно фыркнул.

– Чему служат их неуклюжие рифмы, Илири? Развлечению себя. Кто читает эти строки среди их собратьев? Также развлекающие себя. Это бабочки, мотыльки-однодневки, они быстро находят свое маленькое счастье и так же быстро в нем разочаровываются. Самым умным из них, а если точнее, то самым беспокойным, не хватает примитивных материальных наслаждений, и оттого они ищут некое развлечение для мозгов. Они считают это искусством. Но почему ты думаешь, что оно способно отложиться в них так глубоко? И что заставляет тебя считать, что созданное их 'поэтами' предназначено для глубокого восприятия? Что там есть что-то, наделенное более чем сиюминутным смыслом?

Кузнец смотрел на Илирию с торжествующим видом победителя в словесном поединке. Но Илириа бестрепетно встретила его взгляд, ни одна черта не дрогнула на ее лице.

– Я - Старшая, Хартен ЭахТэр. Если следовать твоей логике, я способна судить о том, чего не в силах охватить мозги Младших. Так вот, я сужу: они способны создавать нечто не менее долговечное, чем ардены. Я сужу: они тоже люди, они - наши родичи, пусть их культура и отлична от нашей. Я сужу: они нам близки и понятны, просто мы слишком долго были о себе слишком высокого мнения. Я сужу так: если сегодня мы становимся с ними рядом, чтобы драться против общих врагов - значит, они достойны этого. И я сужу: они более жизнеспособны, чем мы, что уставились в свое собственное прошлое, где был один поэт - Кариох из Лагеттии, живший еще до Империи, но после него не было почти никого!

Названный Хартом кузнец как-то сразу осел в своем кресле, стал не таким массивным и уверенным.

– Зачем ты так, Илири? Я всего лишь хотел узнать твое мнение...

– Ты оскорбил мое мнение, Хартен.

Она вдруг сникла.

– Харт, прости. Я не хотела.

– Ладно, чего уж. Пусть твой гость простит нас, если что показалось ему недостойным арденов.

– Не за что вас прощать, - откликнулся Эрик.

Тусклые по-весеннему, редкие, но колючие звезды мерцали в непроглядно-темном небе. Белая простыня лежала на земле под окном, и застыл морозом воздух. Молчало редкими звуками поселение, забравшись под одеяло, отвернувшись к стене и уютно посапывая. Эрик сидел в кровати у окна, смотрел на неожиданный в апреле зимний пейзаж, перекатывая в голове слова-камушки. Прошлое-настоящее, Старшие-Младшие... наваждение. Такие разговоры, такого рода материи никогда бы не заставили его свернуть с намеченного пути. То, что беспокоило его, замыкалось на нем и ощущении себя в мире, но отнюдь не мира вокруг себя. Мир - он всегда содержит место для героя, в самые спокойные времена Ровендии таким, как он, находилось занятие. Почему же сейчас, на пороге великих событий, вдруг подкралась эта неуместная сентиментальность, ненужные мысли о ненужных людях, рассуждения о правоте собственного мировоззрения, сомнения в том, что его учили ценить превыше собственной жизни?