Чтение онлайн

Микола старался обстоятельно отвечать, заглядывался на её красивое лицо, приукрашенное дешёвой косметикой, и вспоминал его, искажённое животной злобой («а ну, линяй отсюда, фраер трясучий!»). И чувство невыносимого, неизбывного одиночества, навалившееся откуда-то изнутри, сковало грудь: потянуло заплакать. Микола скорчился, резко поднялся.

– Ты чего? – испуганно отпрянув, спросила Света, не выпуская его руки.

– Знаешь, забыл, мне ведь нужно срочно на почту… Там переговорный пункт… Надо домой позвонить.

– Ну, тогда пошли вместе.

– А через час в школе кино будет, опоздаешь… Отпусти, видишь, я тороплюсь… Микола осторожно высвободил пораненную ладонь и аккуратно уложил её в карман куртки.

– А почему ты хочешь один?.. – Света растерялась, наигранное выражение слетело с её лица, она огрубела, глаза потускнели, совсем как тогда, в бору… «Думает, наверно, что разонравилась, что надоела, что иду к другой…»

– Я вернусь как раз к началу. Сейчас знаешь, какая очередь у телефона собралась… Чего тебе там париться…

– Ну, раз надо, раз так, иди… А я и не держу тебя!..

Света порывисто встала, повернулась и, застучав каблуками, направилась через шоссе к воротам.

Проводив её взглядом, он побрёл в другую сторону по асфальтовой дорожке, что тянулась параллельно шоссе, мимо деревянных одноэтажных и двухэтажных домов, ограждённых низенькими заборчиками, за которыми теснились кусты, плодовые деревья, крохотные клумбы, засыпанные ранним ноябрьским снегом. За поворотом сошёл на грунт, зашагал под уклон. Аккуратные домики сменились грязными избами; вокруг теснились сараи, от которых несло свиным навозом – это была Слобода. Проезжая каблуками по глинистой грязи, переступая через лужи, он торопливо миновал три ряда домов, что спускались к реке и выбрался на знакомое поле. Было безлюдно – ни души. Наконец Микола остался один: он радостно глядел на зеленевшую, шевелящуюся невдалеке ленту реки, на косогор с возвышавшейся над ним разорённой церковью, – пустой проём колокольни, казалось, мигал ему в тумане.

Вдруг за спиной кто-то свистнул. Микола вздрогнул, скосил глаза. Сквозь густой кустарник вперемешку с метровой крапивой со стороны заброшенного парка продирались какие-то решительные ребята. Одного из них, сгорбленного и короткорукого, он узнал сразу – это был Мерин. Рядом с ним – тоже знакомец. Красномордый.

Парни, обдирая репейник, собирались вокруг Мерина, – тот тыкал пальцем на Миколу, накручивал.

«А, лихi хлопцi…»

Микола растерянно остановился, закашлялся, оглянулся. Было скучно.

Какая вокруг благодать! Как он любил позднюю осень: густой туман, вьющийся над речкой, птичьи стаи, в прощальном круге облетавшие знакомые поля и перелески перед дальней дорогой, пожелтевшую траву, выступавшую из-под тонкого снежного покрова на крутых берегах, шумливые ивы, заигрывающие с ветром…

И тут в глаза ударило нечто яркое и поразительно чистое. Из-за густого слоя облаков выглянуло солнце и пронизало падающие снежинки золотыми нитями. С секунду оно грело землю скудными лучами, а потом исчезло, оставив в душе новое, незнакомое, весеннее чувство.

Уже полчаса играли пятнадцать на пятнадцать. Тренировка тянулась невыносимо долго, и все ждали свистка. Но тренер почёсывал бородку, щурился и топтался у кромки леса, поближе к тени.

Лето догорало. Сверху палило, будто солнце выкладывалось в финишном рывке.

В центре поляны игроки «схватки» затеяли хоровод: вцепились в мяч – зашлёпанную кожаную дыню – и, что есть силы, вырывали его друг у друга из рук, медленно крутясь на одном месте. Вот раздался треск материи: опять у кого-то порвали регбийку.

Марат никуда не успевал: всё время приходилось догонять своих. Вот и сейчас подпирал плечом чей-то зад. Наконец, в гуще «схватки» кто-то поскользнулся и вслед за ним по инерции попадали и остальные. Марат берёгся, отпрыгнул. И вдруг к ногам, замысловато кувыркаясь, выскочил мяч. «Пойду сам!» Робко подхватил, шагнул вперёд, но с боков набросились, повалили на искромсанную шипами землю. Марат выронил ношу, и мяч закувыркался из стороны в сторону, словно заяц, путающий следы. Со всех сторон потянулись к нему жадные руки: кто первый успеет? Мяч забрал Чмяга из команды «соперников», пасанул назад, Пружине. Низкорослый крепыш, «девятка» Пружина, увёртываясь от чужих захватов, помчался к зачётной полосе.

«Растяпа, – обругал себя Марат, вслед за всеми пустившийся в погоню за Пружиной, – мяч хапнул и не отстоял. Теперь из-за меня нам сделают занос!»

– Молодец, Абдулов! – словно не согласившись с ним, крикнул Рогволд Станиславович. «Ясное дело. Подбадривает. Педагог…» Марат с шумом выдохнул из лёгких воздух; бежал что есть силы: рёбра и живот опоясали тугие невидимые ленты, сердце стало рваться наружу, тыкалась от затылка ко лбу нудная боль. «Вывернет тебя наизнанку с этих рывков», – подумал Марат, когда уже стало невтерпеж и, обессиленный, остановился… Пружину завалили, но тот мяча не выпускал. С разных сторон налегли, и вскоре «девятка» исчезла под грудой тел. Марат смущённо топтался рядом с кучей малой: вроде и самому лезть надо, да чего уж без толку. Воспользовался паузой: расставив ноги, свесил голову на грудь и, вздрагивая, точно в лихорадке, пробовал отдышаться.

Раздался свисток. Рогволд Станиславович, жуя пластмассовую фитюльку, скомандовал:

– Аут!

Марат поспешил занять свое место в «коридоре».

– Ничего, Абдулов. В следующий раз получится. Главное, что хотел взять игру на себя.

А Марат терзался: «Довыпендривался. Рогволд всегда дураков хвалит. Передал бы своим, просили же сзади. Нет, пожадничал, самолюбие заело. Сам должен… А теперь аут в метре от зоны. Пружина взбросит кому-то из своих, тот упадёт с мячом на землю – вот тебе и занос! Ещё бы! Пружина ведь в сборной юниоров СССР и там взбрасывает лучше всех…»

Тем временем, друг против друга выстроились две шеренги. Марат изготовился. Пружина, словно оранжевой молнией, прорезал мячом мёртвое пространство меж игроками. Марат прыгнул и, как водится, не успел. Стоявший напротив Чмяга пребольно ткнул кулаком в бок. Марат с размаху хлестнул его пятернёй по плечу – получилось так себе… Кто-то за спиной поймал «дыню» – и понеслась: сами пошли в атаку. Марат рванулся, обогнал двоих-троих, халтуривших под конец тренировки, на ходу полуобнялся с Урием, своим «хукером» [7] , прижимавшим мяч к груди, и врезались так вдвоем в троих. Стукнулись лбами: в глазах засверкали искры. Урий не удержал равновесия и уволок Марата в грязь. Боль ополоснула локоть: Марат приземлился неудачно. Мяч застрял в ногах – навалились спереди и сзади. Оказавшись на дне пирамиды, сложенной из живых тел, Марат обречённо прикрыл ладонями затылок. «Только бы не раздробили шипами пальцы…» Перед глазами пузырились чёрные круги и вспыхивали на равном друг от друга расстоянии пять ромбовидных звёздочек.

Свистка не последовало, и Урий, изловчившись, протолкнул мяч своим. Все бросились в новую атаку. Встал один, другой – полегчало. Когда поднялся сам, бежать не мог – только шёл. А свои метались у чужого зачётного поля, наконец кто-то, Шура кажется, проломился вперёд туда, где ещё росла трава. «Есть!»

– За-кончили…

Тренер отёр влагу с загорелого лба.

– Искупаться можно, Рогволд Станиславыч?! – наперебой заголосили с разных сторон. Смяв в усах ухмылку, тренер погладил бородку, а потом согласно кивнул: