Весенний месяц ноябрь. Повести и рассказы. Теория литературы, публицистика
Шрифт:
Вот сзади тихонько подтолкнули, Марат поскользнулся и едва не растянулся на пыльном полу. Резко обернулся, увидел загорелые, словно медью облицованные лица. Местные ребята – кто ровесник, а кто постарше – уже отвернулись и громко болтали. «Случайно?.. Померещилось?» Марат засомневался. (Так хотелось, чтоб случайно!) Но откуда-то сбоку донёсся ненавистный шепот:
– А, Москва гребанная припёрлась… Сейчас вас мочить будем!
«Влипли. Довыкалывался Шура. Мотоциклы ему вчера не понравились…»
В груди захолодело.
Загрохотали колонки. Свет вырубили, замелькали попеременно красные, зелёные и синие блики – заработала цветомузыка. В полутемноте стихийно стали собираться в круги – по пять-десять человек. Свои, меж тем, разбрелись по залу: Шура и Чмяга отирались у сцены, где на лавочках гнездились девчонки. Урий, Антанас и Ганя отыскали себе место у стены – чинно наблюдали. Вскоре и их потерял из виду. А сам решительно направился в центральный круг: чего время за даром терять, коль пришёл, чего скучать-то? Чувствуя чужие локти, задёргался-заметался, как умел. Рядом вертелись смазливые девчонки, но самая красивая была у самых колонок. Марат всё время заглядывался на неё. Вот рядом с ней возник Шура…
Со сцены доносился пьяный мат – крыли не стесняясь. Ноздри уловили запах винного перегара. Разобрало любопытство – вытянув шею, скользнул взглядом поверх голов. В глубине сцены ругались друг с другом длинноволосые хипари в джинсовых жилетах на голое тело. Удивили расклешённые брюки – давно не видел такой древности. На самом краю сцены возвышался стол, заставленный аппаратурой. От него, словно от осьминога – щупальца, ползли во все стороны разноцветные провода. Магнитофонным хозяйством распоряжался знакомый губастый толстяк с белёсыми кудряшками на лбу и висках. Его рыхлое лицо Марат запомнил ещё вчера, у мотоциклов. Рядом гримасничал и кривлялся здоровенный верзила, один вид которого внушал страх: рослый, белобрысый, с голубыми свиными глазками, он был наряжен в кеды, джинс'oвку, рукава которой были разодраны до локтей и брюки-клёш, перетянутые вместо ремня двухфазным проводом. «Вот это дуб… Колхоз “Завет Ильича”… Алик… Как бы спьяну не залупнулся на Шуру, а тот ему не ответил ещё чем-нибудь… – И вдруг Марат поймал себя на мысли, что думает сейчас так, словно это был не он сам, а Шура. – Только что не бормочу вслух чужую дребедень, – рассердился он на себя, – где-то же надо знать предел, оставаться самим собой…»
Решил ни о чем не думать, перемалчивать собственную дурь.
Вдруг словно искрой прожгло тело – толстяк на сцене завел «Эй Си Ди Си». Но до того как погас свет, Марат успел заметить Шуру, – тот стоял у ближней к сцене колонке и уже кому-то что-то объяснял. Рядом вертелся Чмяга, тоже что-то говорил, но по лицу было видно: боится. А толстяк уже оторвался от кнопок, прощупывал взглядом ситуацию. Рядом с ним белобрысый, нависнув над столом, мутно глядел на Шуру. И вспомнилась Марату весна. Играли на первенство Союза – с юношами из киевского «Авиатора». Пружина с кем-то сцепился. Секунда-другая – и дрались уже все. Даже запасные с обеих сторон повыскакивали на поле. А сам Марат сидел на трибуне, в качестве зрителя – его-то Рогволд Станиславович в заявочный лист по обыкновению не вписал. Подмывало спуститься вниз – но так и не решился…
Марат потихоньку пробрался к Шуре. Тут задрожал пол: кто-то спрыгнул, схватил за руку, дохнул перегаром:
– Ну, что, Москва, сыкешь?.. С-сал'o!..
Марат, дрожа, высвободился и отпрянул назад. Пятясь, стал отступать к Шуре. А белобрысый с ухмылкой наступал – и вот он уже прямо перед ним, и Марат видит эти крепкие желтые зубы, домалывающие спичку, эту животную ухмылку. «Нравится мой страх, – догадался Марат. И обозлился на себя. – Ты же регбист…»
Выручил Шура. Заиграв желваками, заговорил зло:
– Ну, что выёживаешься, пацан вчерашний!.. На шпалах давно не лежал?..
Их троих незаметно окружили. Со сцены смрадно слез толстяк. Марат впился взглядом в ненавистное лицо: отвратительны ему были и этот нечистый подбородок, усеянный бородавками, и скулы, будто слюной обрызганные редкой белой порослью. «И я останусь таким же жирным?.. Никогда!»
А в зале словно взбесились. Покойный Бон Скотт [12] надрывался в колонках:
– I been around the world!!!..
12
Бонн Скотт – вокалист австралийской рок-группы «Эй Си Ди Си» (AС/DС), скоропостижно скончался в феврале 1980 года, о чём неоднократно сообщалось в музыкальных передачах радиостанции «Голос Америки».
– I’ve seen a million girls!!!.. [13]
Толстяк успел завести знаменитый альбом «Эй Си Ди Си» «Автострада в ад». Эту вещь, которая называлась «У девушки хорошее чувство ритма», Марат несколько раз слышал по «голосу» этой весной.
Шура скалился: стояли с белобрысым лицом к лицу, руки в карманах. И тут толстяк ударил Марата в подбородок. Марат помимо своей воли среагировал: это ж как на поле: схватка на схватку. Дал сдачи. Потом ещё и ещё. Толстяк растерялся, и Марат окончательно сбил его с ног: ловя руками воздух, толстяк повалился на танцевавших рядом девчонок. «Скорее отсюда, скорее», – Марат, волнуясь, перешагнул кое-как через распластавшееся под ним потное тело и метнулся вперёд. Раздался нарочито-оглушительный девчоночий визг. Кто-то истошно смеялся, кто-то тыкал пальцем. «Не скоцали ещё, что всерьёз, думают, что просто балдеем», – мелькнула нелепая, неожиданная, но верная догадка. Рядом появились Чмяга, Урий и Ант'aнас. Марат почувствовал облегчение – все вместе. А где же Шура? И тут увидел его. От сцены вдруг стали бросаться в разные стороны, точно машина-дворник мела грязь. Это белобрысый атаковал Шуру. Наседал уверенно, размахивался лапищами, но прямолинейно – пьяный был. Шура отступал, заманивал. Вот присел, увернулся раз, другой… и словно лезвие воткнул кулак белобрысому в солнечное сплетение. Тот с рёвом упал на пол. «Вот что значит пять лет подряд мячи из завалов вытаскивать!» – с восторгом подумал Марат.
13
«Я исколесил весь мир, я повидал миллион женщин» (англ.) и т. д и т. п.
Белобрысый сел по-турецки, отбивал поклоны, ловил ртом воздух.
– На выход!.. – скомандовал запыхавшийся Шура. Заторопились к дверям. Не вовремя заглохли колонки, кто-то выключил аппаратуру. Сверху полоснул свет, резанул глаза. Никто уж не танцевал, не веселился – все затихли, пожирая регбистов глазами.
– Кто с кем?..
– Протасьино с Москвой!..
– Наших бьют!!!..
Белобрысый всё никак не мог подняться. Пухлогубый толстяк, весь в пыли, попытался организовать преследование, но товарищи сами его удерживали. С крыльца кто-то крикнул, что идёт дежурный по лагерю…
Шура шагал спокойно – перед ним расступались. Ант'aнас, Марат, Чмяга пропихивались следом; Урий замыкал отступление: огрызался, фыркал, словно породистый бульдог. В дверях, было, замешкались, однако Шура решительно кого-то отшвырнул, и вырвались наконец на свежий воздух.
Здесь Марат позволил себе вздохнуть спокойно, хотя сердце билось убыстрённо… «Боишься?.. – Жгучий стыд опять мучил. – А если бы ещё минуту там, в зале, что, сломался бы?..»
– Чего приуныл, Абдула? Рога ещё не обломали, живём! – Это Шура, который всё про всех замечал, подбадривал. – Шевели копытами и не дрейфь!
Чмяга тоже принялся подзуживать, но Марат зло рявкнул:
– Заткнись, Чумакин!.. Надоел!..
Чмяга на этот раз не ответил. Благополучно проскочив мимо лежбища мотоциклов и велосипедов, нырнули в темень. Теперь их точно не разглядишь. А у входа в клуб выросла толпа, галдели почём зря.
– А где Ганя-то? – спросил вдруг Шура.
– Свалил первым!.. – ответил Урий таким тоном, будто ничего другого от Гани и не ожидал.
– Сволочь…
«Бог с ним, с Ганей, – тупо подумал Марат, – пользы-то от него никакой, а так была бы лишняя возня его выручать. Хорошо хоть сами успели вырваться…» Равнодушие и усталость овладели им. Кололо в затылке, ныли мышцы рук и ног, растянутые в резких движениях, из губы текла кровь – зализывал её языком.
– Молодчина, Абдула! – Шура сменил гнев на милость, хлопнул ободряюще по спине. – Вот тебе и боевое крещение!
Марат отвернулся. Эта проклятая боль в затылке нарастала с каждой секундой: ударили сзади, когда прорывался к выходу. Сколько сейчас тратил сил, чтоб не выдать её, не упасть, не зажаться, не закрутиться по сырой земле. Даже дотронуться до затылка себе не позволял. Но где-то внутри кипело – наконец, он подрался так, как хотел! Почти как в кино! И хватило на этот раз твёрдости и терпения не убежать позорно, не спрятаться, как случилось на том проклятом матче с «Авиатором»… «Вот, что значит команда, когда всё пополам – и еда, и тренировка, и драка», – внезапно осознал Марат.