Весенний снег
Шрифт:
– Посмотрим, голубушка, посмотрим,-пообещал
Олег Дмитриевич после того, как Вера Михайловна окончательно замолкла.
"Так, значит, есть надежда?"-хотела спросить она, но не спросила, потому что в этом "посмотрим" как раз и заключалась надежда.
"Он поможет. Конечно, поможет. Господи, наконецто мы напали на нужного человека".
Эта ее надежда еще более окрепла после двух эпизодов, произошедших в тот же день.
Для оформления госпитализации Веру Михайловну со всеми бумагами направили в общую канцелярию, к аачедующему медицинской частью клинической больницы^
Прилизанный мужчина-она заволновалась и не запомнила его лица-холодным голосом спросил:
– А где направление?
После того, что она только что пережила, после подъема, окрыленности от разговора с Олегом Дмитриевичем этот официальный голос резанул ей слух.
Вера Михайловна растерялась.
– Направление?-переспросила она.
– Да. Необходимо направление.
– Но-о... Вот анализы. Вот письмо из клиники...
– У вас есть направление?-прервал заведующий медчастью.
– Наверное, нет.
Он протянул ей бумаги:
– Без направления не сможем принять.
Она, понурив голову, снова прошла в клинику.
В приемной сидела секретарша, ярко накрашенная женщина. Вера Михайловна стала рассказывать ей о своей незадаче. Но тут. из кабинета вышел Олег Дмитриевич. Заметив расстроенное лицо Веры Михайловны, остановился:
– Что случилось, голубушка?
Вера Михайловна объяснила.
Он положил руку ей на плечо и вместе с нею вернулся в кабинет. Позвонил заведующему медчастью:
– Голубчик, я все понимаю, но... простите, но это необходимо для учебной цели. Для учебного процесса, - повторил он.
В приподнятном состоянии Вера Михайловна вышла из кабинета профессора. Ее окликнула секретарша:
– Когда оформите госпитализацию, зайдите, пожалуйста. Анкету нужно заполнить.
Анкета оказалась длинной, чуть ли не сто вопросов.
А ее ожидал Сережа. Вера Михайловна стала торопиться, говорить с неохотой, тем более что почти обо всем, что было в анкете, она уже рассказывала сегодня Олегу Дмитриевичу.
– То есть как?
– неожиданно усомнилась секретарша и перестала писать. Как правило, детские дома возвращались в Ленинград. В смысле-эвакуированные дети.
– Я говорю так, как было, - прервала Вера Михайловна.
– Но как правило...
– возразила секретарша.
– Моя сестренка...
– Ведь речь идет обо мне, - с несвойственной ей резкостью сказала Вера Михайловна, как бы обрывая ненужные вопросы секретарши, мешающей ей поехать за сыном.
– Но это же грубая ошибка...
Опять, как палочка-выручалочка, в приемной появился Олег Дмитриевич.
– Ну что у вас тут, голубушка?
– Она утверждает, что эвакуированный из Ленинграда детский дом остался там...
– Ей не трудно это утверждать, потому что она была в этом доме.
– Но как правило...
– Ах, Евгения Яковлевна, правила для того и пишутся, чтобы были исключения... Закругляйтесь.
Секретарша тотчас кивнула и поспешно закончила свою нудную анкету...
Сдав ребенка в добрые руки улыбчивой нянечки, Вера Михайловна подождала, пока Сереженька скроется за белой дверью, и направилась на телеграф, дать домой обнадеживающую телеграмму. Этого ей показалось мало, и она там же написала подробное письмо Никите. В нем она в восторженных тонах рассказала о встрече с профессором, о своей появившейся надежде, о радости по поводу того, что наконец-то нашелся нужный человек, который вылечит их сына. Она писала об Олеге Дмитриевиче: "Он такой прекрасный, такой щедрый... Он как будто раскрыл душу настежь: добро пожаловать..."
И закончила: "Он поможет, Никитушка, чувствую я, обязательно поможет".
Старая клиника профессора Горбачевского доживала последние недели. В новой, построенной с учетом современных требований медицины, заканчивались отделочные работы.
Сережа попал в восьмую, детскую палату на двадцать коек. Палата была большая, высокая, со сводчатым потолком, с большими окнами, которые, однако, давали недостаточно света, потому что остальные три стороны были без окон. Койки стояли у стен с двух сторон, а посередине маленький белый столик для врача.
Уголок с игрушками находился в коридоре, рядом с телевизором. Так что ходячие детишки могли одновременно играть и на телевизор поглядывать. Для лежачих игрушки хранились в палате, в ближнем от двери углу. Палата, как и вся клиника, была не до конца заполнена.
Клиника постепенно готовилась к переезду в новое помещение.
Сережа попал на левую сторону, к молодой врачихе Нине Семеновне.
Она как раз находилась в палате, когда рго привела сестра.
– Это кто же к нам пришел?-спросила Нина Семеновна приветливо.
– Это Сережа, - ответила сестра.
– Он космонавтом хочет быть.
– Значит, у нас целый экипаж набирается,-сказала Нина Семеновна. Суренчик хочет быть космонавтом, и Володя, и вот Сережа - третий.
– Ага, - согласился Сережа.
Закончив осмотр других больных, Нина Семеновна подошла к нему, откинула одеяло, посмотрела. В казенном белье, которое было ему велико, он казался особенно худеньким.
– Тебя подкормить надо, - заулыбалась Нина Семеновна.
– Ты что любишь?
– Оладушки.
– А блинчики?
– Хужее.
– А сладкое? Мусс любишь?
– Не-е, кисель клюквенный.
– Ну, тогда мы тебе целую кастрюлю наварим!
– Не-е, я не прожора.
– Ну, молодец!
Нина Семеновна улыбнулась ему, погладила по плечу и пошла знакомиться с его анализами и анкетой, которую заполняла секретарша.
Вере Михайловне понравилась врачиха, с первой же встречи она стала ей симпатична: разговаривала доверительно, вроде ничего не утаивала, а главное, была заинтересована в выздоровлении Сереженьки.
– Тетрада-диагноз тяжелый. Но делают операции. Тут важно подготовить ребенка.
В последующие дни Вера Михайловна с удовольствием беседовала с Ниной Семеновной, не скрывая ничего, и с душевной благодарностью видела, что ее мысли и чувства находят понимание. Она любовалась загорелым лицом врачихи, его четкими, будто выверенными чертами и про себя вновь и вновь повторяла: "Они помогут.
Они обязательно помогут".
И другие люди-няня Варя, сестра Ирина--понравились Вере Михайловне. Все в этой клинике были улыбчивые, душевные, какие-то родственные, все хотели ей, а главное, ее сыну добра. Вера Михайловна приходила в клинику с удовольствием, как к своим людям.