Чтение онлайн

Вычерчивать круги полагалось по часовой стрелке.

— Nihil reticeas: nec noctem tuam, nec diem.

«Сокрытый образ мне яви, о пятая ступень. И ничего не утаи, ни ночь твою, ни день». — Он любил заклинания памяти за их красоту. Темные или светлые, они всегда завораживали.

И то, что проступало из золотистых искр, поднявшихся от вспыхнувшего символа, рассеивало дождь и обретало форму. Яков не стал спрашивать у Миры, что она слышит от ступени. Он обогнал ее, чтобы показать.

Что-то было доступно Слышащим, а что-то — Коллекционерам. К сбивчивым фортепианным пассажам присоединилась скрипка. Девочка лет двенадцати играла в начертанном Яковом кругу. Люди, птицы, дождь — все остановилось, как часто бывало от заклинания памяти. И музыка покрывала площадь.

— Вивальди, «Весна», — застонал Яков, — ну конечно.

— Я слышу. — Глаза Миры восхищенно горели. — Я вижу!

Смычок извлекал из скрипки тающие снега, первоцветы, изломы льда на реках, возвращение перелетных птиц, пробуждение лесов, разгоняющиеся соки всего живого. Они наполняли пространство. Крокусы, подснежники, анемоны, гиацинты. Очнувшиеся от белого плена реки и ручьи. Звенящие капели, птичьи трели. Появлялись робкие пары, юноши и девушки просыпались вместе с природой для нового, неизведанного. Прекрасного и скоротечного. Они стояли и сидели на пятой ступени. И слушали девочку, с которой даже не пересекались в реальных своих жизнях. Их объединило заклинание Якова и память пятой ступени.

— Я хочу научиться этому. — Мира протянула руку к девочке — и капюшон худи сполз с ее головы. — Где ты учился?

— Чтобы научиться, нужно пойти со мной. Раньше Слышащие работали вместе с Коллекционерами.

— Это прекрасно.

«Но ты хочешь лишиться пропуска в Архив». Яков прикусил язык. Мира сказала «прекрасно» в его истинном значении, словно заклинание памяти подействовало и на нее.

— Зонт, — воскликнул Яков и помчался к нему.

Бедный зонтик, скорее всего, вновь погрузился в сумрак одиночества. Бежать среди цветов и ручьев тоже было поистине прекрасно. «Чтобы научиться, нужно было пойти с ней», — думал Яков, возвращаясь к Мире с зонтом. Музыка угасала, но сияние в глазах Миры не потускнело. Она преобразилась, расправила плечи, подняла голову и вбирала в себя все многоголосие площади, магии, мира. Яков с трудом оторвал взгляд от нее. Но еще сложнее оказалось внести оттиск памяти ступени в список. Оставалось два пункта. И еще тот, что сокрыт туманом. А вот Миры в нем не было.

«Мне не откажут. Она ведь Слышащая», — уговаривал себя Яков, и получалось вполне удачно, пока он не перешел на подражание интонациям старших Коллекционеров.

Слышащих принимали детьми, как, впрочем, и Коллекционеров. Их учили, их стирали из прошлых жизней, их вели в нужном направлении. Ни один из них не явился в Архив по собственной воле. Они инструменты, отточенные, чтобы улавливать магию. «Я тебе что, служебная собака?» — вклинилось в уговоры возмущение Миры. «Нет-нет», — протестовал Яков. «Единственное, чем мы можем помочь, — дать ей забыть вашу встречу, забыть все, что составляло ее жизнь, и научить быть исключительно Слышащей», — отвечали ему еще не расспрошенные лично старшие Коллекционеры. «Нет! — возмущался он сильнее. — Разве вы не понимаете? Весна… дверь… сроки… все вело меня к ней… к тебе!»

Как бы неопытных Коллекционеров ни пугали весенними сумасбродствами, именно весной можно было отыскать редчайший экземпляр для коллекции. Возможно, под туманом как раз и скрывалась его, Якова, жемчужина.

Список нагревался во внутреннем кармане, требовал ускориться. Якову всегда сложно давалось растягивать день, умещать в него то, что в обычном течении времени заняло неделю, а то и две. Но торопиться не хотелось. Лучше вместе с Мирой над рекой вдыхать запах воды, а спиной ощущать воздушные потоки от проезжающих по мосту автомобилей. Дождь устал поливать город, унялся, но Яков и Мира стояли рядом, как будто всё еще теснились под зонтом. Они затеяли игру. Яков предполагал, что Мира слышит от машин, а после она озвучивала их настоящие истории. Яков ни разу не угадал. Машины не соответствовали ни своему внешнему виду, ни издаваемым звукам, ни водителям, управляющим ими. Там, где он рассчитывал попасть в точку с напором, уверенностью в себе и жаждой скорости, получались тихие и спокойные. Другие — округлые, симпатичные, маленькие — стремились сорваться с места и хвастали своей потрясностью. И чаще всего и те и другие страдали, что их используют пусть и по назначению, но не по зову сердца.

— Тебя не страшит, что у вещей вообще есть сердца? — спросил Яков.

Мира устала от их игры, вытащила телефон из кармана, оперлась на поручень и фотографировала воду, небо и деревья, торчащие по берегам набросками художника-сюрреалиста. Судя по их силуэтам, деревья готовы были в любой момент сбежать, высоко поднимая корни и расставив голые ветви. Почки на них только проклюнулись, и они, вполне вероятно, хотели отнести их туда, где теплее, чтобы скорее обзавестись листвой. Яков не стал спрашивать Миру, прав ли он с деревьями.

— В детстве, — она повернула телефон горизонтально, — я была уверена, что все вокруг живое. А у живого должно быть сердце, так ведь? Я разговаривала с вещами. И они мне отвечали.

— Ты слышишь их с детства? — И как только старшие Коллекционеры не обнаружили юное дарование, ни один из них, многомудрых и опытных.

Мира отчего-то вздрогнула, и телефон, который она опять повернула вертикально, дрогнул вместе с ней и выскользнул из рук. Мира с жалобным визгом чуть не прыгнула за ним. Яков вцепился в ее капюшоны, наклонился над перилами:

— Iter lapsum et ictum vita est. Non cadis, sed volas. Между падением и ударом — жизнь. Не падаешь, летишь.

Яков услышал вздох падающего телефона и успел произнести заклинание. Телефон обернулся птицей с желтой грудкой и упорхнул к деревьям, застывшим в раздумьях о побеге. Телефон превратился в рыбку и исчез под водой. Телефон упал в подставленную ладонь Якова и вернулся к хозяйке. Вздох можно было поймать, лишь упустив его.

— В нем вся моя жизнь. — Мира прижала телефон к груди. — Моя, понимаешь?

— Но вся жизнь в него никак не поместится. Кое-что наверняка останется в тебе самой.

— Я не в курсе, как это устроено: он создан, чтобы передавать голоса на расстоянии, — но сам он тишина. И его тишина слушает меня.

Мира не знала, что телефон все же упал, что держит в руках то, что вернула ей магия. А Яков боялся сказать ей. Что будет, если тишина телефона исчезнет и для ее жизни в нем не останется места?

— Ты собрал свой вздох?

— Да.

— Прекрасно. Скоро от тебя отделаюсь.

— А как же, — опешил Яков, — мое обещание?

«Дурак! Дурак! — сразу стал терзаться он. — Ну точно дурак: выпалил самый неподходящий вопрос из всех, что мог задать».

— Я еще не решила. — Мира посмотрела на него исподлобья. — Хочу, чтобы сперва ты пошел со мной.

— Куда? У меня еще шоколад… надо со списком закончить.

— Я покажу тебе, как стала Слышащей.

— Пол тут скрипит не от старости, а потому, что помнит ее шаги и хочет их вернуть. А часы на стене всегда отстают. Я меняю батарейки, покупаю новые часы, даже пару раз электронные, но они отстают, потому что верят, что их стрелки и цифры заставят время пойти вспять. И комод вздыхает. Ты не представляешь, как мне надоели его вздохи! Знаешь, слова, мы их не забываем, они будто отходят в сторону, как и люди, которые были, были, были в нашей жизни, а потом вдруг исчезли. Неважно, по какой причине. Она могла долго вспоминать слово «чайник», но никогда не забывала, что вода не любит ждать, и потому ставила его прежде, чем понимала для чего.

Перед тем как подняться на третий этаж пятиэтажки, Мира заскочила в магазинчик на первом и вышла с пустыми руками. Не найти то, что ей нужно, Слышащая не могла, иначе не стала бы заходить туда вовсе. То, что она купила, умещалось в кармане ее куртки, или худи, или джинсов. Но Яков не стал допытываться, что понадобилось ей в сером, скучном магазине.

— Дома помнят всех, кто в них жил. Более того, они помнят тех, кто когда-нибудь переедет в них жить. Даже новостройки, можешь представить? Людям кажется, что они выбирают квартиру или дом, создают уют, придумывают, какой ремонт сделать, ломают голову, как обставить пространство, а им подсказывает дом.