Чтение онлайн

— А почему зонт, потерявший человека? — Мира перебирала ногами в воздухе.

Один мужчина, сидевший напротив, недавно вышел. Второй косился на Якова и Миру. Она задавала свои вопросы чуть ли не во весь голос. Якову рассказывали, что Слышащие часто говорили громко, чтобы заглушить другие голоса.

— Проще же найти человека, потерявшего зонт? А не этот бред.

— Мы не коллекционируем людей. — Яков объяснял медленно и тихо: — В людях, как ни прискорбно, почти не осталось магии. Но вещи умеют накапливать и сохранять ее. — Он склонил голову к плечу, размышляя над сказанным: «Вещи сами накапливают магию или все-таки сохраняют в себе магию людей, с которыми соприкасались?»

Выходило, что и то, и то.

— Мусорки вам в помощь. — Ботинки Миры застыли носами друг к другу, как кривая улыбка. Они тоже насмехались над Яковом.

— Странно, что ты Слышащая. — Он не остался в долгу. — Нам утверждали, что Слышащие — тонкие, чувствительные души, сонастроенные с миром. К таким приходят за помощью, и они не отказывают.

— Я себе таких способностей не заказывала. И если не заметил, я сижу рядом с тобой.

— Потому что я обещал лишить тебя слышания.

Честнее было пробурчать: «Потому что я соврал, что лишу тебя слышания». Но Яков вовсе не собирался раскидываться правдой.

Мужчина, что косился на них, вытаращил глаза, подхватил свой зеленый бесформенный рюкзак и пересел на другое место.

— Сколько разновидностей дураков на свете… — озвучила Мира его мысли и улыбнулась по-настоящему.

— Я и сам понял, он думал весьма красноречиво, — заметил Яков.

Заметил он и другое. Миру преобразила улыбка.

В кафе, да и на протяжении их совместного пути, она в основном морщила нос, закатывала глаза и натягивала пониже капюшон, а сейчас расцвела. Так весна снимает с природы зимнюю пелену — и проступает в воздухе еще бледный, но теплый румянец, нежный цвет небес, легкая дымка от пробуждающейся земли. У Миры были круглые голубые глаза, обрамленные светло-коричневыми ресницами, длинный нос и румяные щеки. Фиолетовое худи ей не особо шло: оно зеленило светлую кожу — но так еще сильнее создавалось ощущение присутствия весны и в ней.

— А тебя я не слышу, — произнесла Мира, и Яков вывалился из морока ее улыбки. — Обычно я не слышу только телефоны: в них слишком много всякого и потому они теряют себя. Но и в тебе тишина.

— И это, — он получил шанс для крохотной мести, — прекрасно.

Зонт достала Мира. Яков дергался у двадцать первого места, не зная, запечатать найденную вещь в вагоне, вырвать зонт из рук девушки и читать заклинание уже на перроне или с достоинством выйти из здания вокзала и занести находку в список в очередном кафе.

— Manet. Manet amor. Manet lux. Manet in corde, manet in silentia, — все же не удержался он и выпалил заклинание сразу. — Остается. Остается любовь. Остается свет. Остается в сердце, остается в тишине.

— И он остается, — пусть Мира и не слышала вещи Якова, огражденные заклинанием молчания, но произносимые им слова она слышала и понимала на любом языке, — у нас.

— Не положено. Вещи из списка остаются там, где найдены. В Архив переносятся лишь их запечатанные образы, оттиски.

И периодически совершают побеги оттуда. Он уже упустил один зонт. Замечательный бумажный зонтик японской танцовщицы, которая в 1890 году, одетая в шелковое кимоно с летящими над розовыми облаками журавлями, забыла его на мосту, упорхнув вслед за любовью — не первой, не последней, но всегда искренней.

— Он хочет найти своего человека, понимаешь. Куда попадают забытые вещи? В камеру хранения. А после? У него хорошо работает кнопка и все спицы целые. Он почти что новый, но в отличие от нового знает, как удобнее лечь в ладонь человеку, как надежнее защитить от дождя. Он просит помочь ему снова стать нужным.

Мира перехватила зонт подмышкой и вытолкала Якова из вагона. Дождь, что слегка моросил, пока они ехали в электричке, полил изо всех сил, стоило выйти на перрон. Нечестная весна подыгрывала Мире. Яков злился, пока она бегала покупать обратные билеты, пока ждали новую электричку, пока ехали обратно. Туда, где их ждала следующая вещь.

— Отправили Якова,

Отыскать разно-всякого.

И ложку, и вилку,

И плешь на затылке,

И дырку в кармане,

И воздух в стакане.

— Мне не нравится!

— Выбери уже! Я не подписывалась с тобой весь день возиться. У меня, между прочим, и свои дела есть. Мне к бабушке нужно, я обещала.

— Я не хочу ошибиться. Список не примут, если я внесу не то.

— И Яков по улицам,

Как мокрая курица…

— Сразу нет!

— Тебе ни одна считалка не нравится. Ты зануда. Посмотри на ту. Она помнит, как на нее упал шарик фисташкового мороженого. — Мира кивнула в сторону лестницы в подземный переход. — На нее что только не падало! Люди, жвачки, слю…

— Упусти, пожалуйста, красочные подробности, — потребовал Яков.

— Ага. Из подробностей фисташковое мороженое как раз и было самым приятным. Целый шарик! Мальчишка уронил. Правда, потом уронил и слезы, но это мелочи.

— Чудесная история. — Яков нервничал. День сжимался, сопротивляясь наложенным на него чарам замедления, сроки горели. — Но эти ступеньки ведут вниз.

— С какой стороны посмотреть.

— Все равно, я чувствую: нам нужны другие. Ищи!

— Я тебе что, служебная собака? — огрызнулась Мира и отвернулась от него. — Вышел Яков из тумана, шел бы лучше он обратно.

Она осеклась и дернула Якова за локоть так, что он уронил зонтик. Темно-синий купол описал полукруг по мокрой плитке и остановился рукоятью вперед, в том же направлении, что тянула Мира. Идите, мол, мне не привыкать быть забытым.

Площадь, на которой они искали нужную, пятую, ступеньку, следила за ними с укоризной. Она предложила им столько ступеней, а они осмелились отвергать их раз за разом. Подземный переход, художественный музей, современный плоскостной фонтан, металлическое изваяние, которое Мира усиленно называла памятником туристу, но Яков посчитал его жертвой сколиоза, — все это окружали ступени. Они вели вверх и вниз, направо и налево, к и от. Они походили на клавиши фортепиано, только играли одновременно множество мелодий. О людях, которые их укладывали, о людях, которые по ним ходили или сидели на них. О кошках и собаках, что, по мнению ступеней, мало чем отличаются от людей. То ли дело воробьи и голуби! Об оброненном, поднятом и незамеченном. О солнце, дожде и снеге. Но особенно о роликах, самокатах и велосипедах. Из того, что гремело по ним колесами, хорошо отзывались они лишь о детских колясках, но не все и не о всех.

Однако память Якову требовалась от конкретной пятой ступени. И он бежал за Мирой, которая наконец-то перестала выдумывать глупые считалки и занялась делом. Яков опередил свою помощницу. Поднялся к ступеньке, присел на корточки, придерживая полы пальто, чтоб не намокли, и указательным пальцем стал разгонять назойливые дождевые капли, рисовать круг. Некоторым заклинаниям требовалось помочь начертанием символов.

— Scala quanta, — он провел от внутреннего круга первую из пяти линий, которые после объединил внешним кругом, — imago abscondita, mihi vevela.