Весна гения: Опыт литературного портрета
Шрифт:
Радикально мыслящий отец принуждает сына уверовать в бога, прислушиваться к пасторам, презирать светские волнения, думая, будто так он предохранит сына от заразительных прогрессивных идей, от революционных бацилл. Отец читал Гёте, уважал Шекспира, боготворил Бетховена и в то же время, как инквизитор, вышвыривал из библиотеки любознательного сына Лессинга, Рабле, Шиллера. В этой противоречивости его натуры было столько же трагичного, сколько и наивного. Фридрих-старший не мог представить себе света без своих фабрик, без торговли. Ему чудилось, что он способен дойти до сумасшествия при одной мысли, что Фред может свернуть с его пути и увлечься литературой или философией, знания предпочесть состоянию. Он хотел, чтобы Фред стал всесильным предпринимателем и никем больше. Хотел этого и потому добровольно отдал сына под мрачную власть церкви, принуждая его больше размышлять о боге, чем о книгах, забавах, о жизни. Отец внушал сыну: прочитать одну молитву и получить за это два талера несравненно достойнее и полезнее, нежели рыться в пыльных книгах какого-то полубезумного мыслителя.
Дух Ренессанса, дремавший в глубинах сознания Энгельса-старшего, бессилен был переубедить фабриканта-воспитателя. Порой, правда, этому духу удавалось сдерживать непреклонность отца, останавливать трость над головой сына, мешать уничтожению книги, позволять Фреду принять участие в светском развлечении. Но такое случалось крайне редко.
В борьбе за ограждение Фреда от революционного влияния новых идей, заливавших Германию тех лет, отец почти с математической точностью предусмотрел все. Сказывались не только его непререкаемая грубая воля, но и хитрый ум. Следует признать, что успех разработанному плану мог быть обеспечен наверняка, если бы у Фреда отсутствовали интеллект, воля, свободомыслие, решительность – те самые черты характера, которые помогли его дедам превратиться из обыкновенных крестьян в крупных торговцев, или если бы Фред не был удивительно твердым, способным и отважным юношей. Развив весьма активную воспитательную деятельность, педагог-отец упустил из виду две детали, которые в конечном счете сыграли решающую роль. Он забыл, что на плечах у сына своя голова, которая, в отличие от многих вуппертальских голов, мыслит самостоятельно и критически. Фред способен выбрать свой жизненный путь, умеет и хочет остаться независимым. И другая подробность – отец упустил из виду обстановку, в которой жил Фред, дух эпохи. Забыв или недооценив эти две особенности, Фридрих-старший тем самым лишился всех ключей к сознанию Фреда. В конце концов он оказался в незавидной роли того генерала, который, осадив крепость противника, не знал, как и откуда проникнуть за ее стены, чтобы добиться победы.
Знамя над крепостью продолжало развеваться…
Но против этой непокорной крепости – назовем так сознание Фреда – наступали войска еще одного генерала. В отличие от полков генерала Фридриха-старшего, предпочитавшего штурм, полки второго генерала занимали более выгодные позиции для атак. Это были миролюбивые войска дедушки ван Хаара, милого и мудрого ректора, который как-то сказал, что бог любит умниц. В строевых порядках его войск не было слышно ни барабанного боя, ни проклятий и наказаний, ни трубного гласа приказа. В строю этих войск шагали мысли Сократа и образы Софокла, псалмы царя Соломона и сентенции Рима, галльские легенды и остроумие Швабии, мудрость Эразма и фантазии Гофмана, мелодии Баха и гравюры Дюрера, скандинавские эльфы и рейнские гномы. Окруженный таким воинством, ярким и великим, дедушка ван Хаар часто появлялся в неприступной крепости как дорогой и желанный завоеватель…
Мысль, огромная и красивая мысль действует убедительнее лакированной отцовской трости.
За окном ясная зимняя ночь. Огромный особняк Энгельсов спит. Сквозь тюлевые занавески окон в комнаты проникают отблески снежного покрова. Тишина. Лишь время от времени по коридорам проносится кукование кукушки. Старинные часы в комнате отца никогда не спят.
Сегодняшняя ночь – одна из самых счастливых в жизни мальчика. Ему разрешили провести эту ночь с дедушкой, который приехал издалека, из самого Хамма. И потому все так интересно. В камине детской – огонь. На светлых обоях разыгрались веселые язычки пламени, отбрасываемые камином. Мальчик, положивший голову на колени деда, кажется спящим. Но он не спит, нет, не спит! Его большие голубые глаза широко раскрыты. Его взгляд, словно завороженный, не отрывается от огненной рамки камина, и ему кажется, будто теплый, сказочный голос деда доносится оттуда, будто речь ведут вон те огненные языки.
– Так вот, Фред, далеко-далеко на юг от нашей мглистой Германии есть страна, которую наши древние предки называли Элладой. Все в той стране – и люди, и природа, и легенды – было порождено величайшим вдохновением. Ее жители носили одежды, не скрывавшие их красоту, которую они почитали превыше всего; фигуры их были образцом совершенства и грации. Их боги жили среди людей, потому и рождались как все люди – от поцелуя. У каждого уголка той страны своя история, своя поэзия, своя судьба. Над каждым ее жителем витал свой бог, в каждом человеке той страны жил герой. Старый Зевс, отец богов, обитал на горе Олимп; Посейдон, его брат, – в морских пучинах; Гелиос, бог Солнца, – в небесных просторах. То была страна, где фантазия и реальность сливались в единый мир волшебства и бессмертия. Прелесть трех Граций жила в образе земной Фрины, мудрость Афины – в мыслях Демокрита, изящество Аполлона – в статуях Фидия. Люди там состязались с богами…
Огонь в камине давно превратился в пепел, а дед уснул. Бодрствует только мальчик, сидящий на кровати. Время перевалило за полночь. Только песенка кукушки летит по коридорам, проникает сквозь замочную скважину в детскую и певуче повторяет:
– Покойной ночи, Фред! Покойной ночи, Фред! Покойной ночи…
И, будто отвечая кукушке, мальчик шепчет:
– Есть страна, которую наши далекие предки называли Элладой…
Утром, когда зимнее солнце пробьется сквозь тюлевые занавеси в детскую, оно увидит рядом с головой мальчика большой лист бумаги, исписанный крупным готическим почерком. Солнечные лучи сумеют прочитать только первые, торопливо написанные строки:
«…Эллада – страна пантеизма…»
«…Ее небо чересчур сине, ее солнце чересчур ослепительно, ее море чересчур великолепно…»
«…Каждая река требует своих нимф, каждая роща – своих дриад…»
Несколько лет спустя, когда мальчик вырастет, он достанет из шкафа этот пожелтевший листок, с волнением перечитает записи, выведенные детской рукой, и обмакнет перо в большую оловянную чернильницу, сохранившуюся еще со времен первых наполеоновских походов. Так из наспех набросанных строк родится начало одного из прекраснейших этюдов, известного сегодня под скромным названием «Ландшафты»…
Часы, проведенные с дедушкой ван Хааром, были настоящим праздником для молодого Фреда. То были долгие беседы ректора гимназии в Хамме, человека высокой культуры. Красивая речь деда магически действовала на сознание Фридриха. Эти вечера отбрасывали прочь все дневные заботы и тревоги, залечивали раны, нанесенные несправедливыми требованиями. Как бы взяв мальчика за руку, старый ректор, подобно Вергилию, вел его по тропинкам легенд и преданий, по дорогам истории и поэзии. С артистической широтой дед раскрывал перед Фредом древний мир образов, идей, который еще Шекспир нарек миром мудрости и красоты.
От ван Хаара Фред впервые услышал героическую трагедию о Прометее и поэтическое сказание о Клеопатре, предание о создании Рима и биографию великого Ганнибала. От деда узнал он все древние легенды – от легенд о Тезее и многоглазом Аргусе до легенд об Атлантиде. Дед был для любознательного Фреда неиссякаемым источником исторических и литературных фактов, анекдотов, сопоставлений, цитат – источником, который невозможно было исчерпать до дна.
Когда ван Хаар бывал в хорошем настроении, он щедро делился с внуком своим богатством знаний, черпал из их бездонного кладезя все самое лучшее. Часами мог рассказывать он о философии Эпикура и полководческом гении Цезаря, наизусть цитировать большие отрывки из речей Цицерона, декламировать песнь о Роланде, восхищаться преданиями о Зигфриде, рассуждать о житии святого Франциска, играть россыпями хитростей Уленшпигеля или шумно восторгаться эрудицией Монтескье.
Съежившись где-нибудь в уголке комнаты, Фред внимательно наблюдал за высокой наэлектризованной фигурой деда, вышагивавшего по комнате, словно его подстегивали молнии.
В такие минуты Фред с неподдельным трепетом вглядывался в деда, весь внешний вид которого – запахнутый тяжелый бархатный халат, развевающиеся белые волосы и сухие, горящие глаза – так живо напоминал ему фернейского патриарха Вольтера, произнесшего страстные слова: «Мир должен освободиться от глупости!» Эти слова Фред избрал своим девизом.
Личность ван Хаара была настолько обаятельной, настолько привлекательной, что Фред долгие годы находился под его абсолютным влиянием. В одном из своих детских стихотворений, написанных в 1833 году, внук высказывает нежнейшие чувства к деду. Но особенно сильное влияние дед оказал на религиозное воспитание Фреда. Когда заходила речь о религии, дед из простого собеседника превращался в любимого юношей Вергилия.
В этой области старый ван Хаар был учителем, мудрецом, пророком…
Седовласый ректор из Хамма был глубоко религиозным человеком. Параллельно со своими всесторонними занятиями он живо интересовался Апокалипсисом. То была дань его глубокого уважения к истории религии, к канонам христианской морали. Для него вера в бога была более, чем обычной, личной или общественной обязанностью. Вера была необходимостью для его духа, плодом извечного стремления человека к совершенству и гармонии. Ван Хаар резко отличался от вуппертальских христиан, которые искали в боге «личного друга» – силу, которая помогла бы им добыть несколько лишних талеров. Таких христиан старик называл величайшими безбожниками, людьми, вера которых не пришлась бы по вкусу даже самому Мефистофелю. Дед Фреда был убежден, что там, где религиозные чувства подчинены эгоизму, деловым интересам, там самородное злато добродетелей превращается в обыкновенную разменную монету, в ломаный грош. Вот почему он почти никогда не ходил в церковь, считая, что в тени алтаря большинство молитв становятся слишком конкретными, чтобы перестать быть чистыми, слишком откровенными, чтобы перестать быть искренними.