Чтение онлайн

Как и у большинства выдающихся личностей того времени, у ван Хаара вера в бога покоилась на чисто интеллектуальной основе. Он не искал бога в праздных безднах небес или в церковных обрядах, совершаемых протестантскими пасторами. По его мнению, добрый христианин мог ощутить существование божественного начала только в творческих поисках духа, только в откровенных размышлениях с самим собой, то есть только там, где нет и намека на лицемерие и жестокость пиетизма. В этом он был близок к рассуждениям Руссо, к принципам французских просветителей XVIII века, открывших проявление божественного начала не под сводами кафедральных соборов, а вне их стен – среди природы, в котле кипучей жизни, в сомнениях и победах гения. Как и просветители, ван Хаар часто обращался к богу со словами: «Великий господин Разума!» Не раз, когда Фред настойчиво просил объяснить, где живет бог, добрый старик касался пальцем лба мальчика и решительно твердил:

– Бог здесь, у источников твоей мысли!.. Только пустые головы ищут его тень в сумраке церквей да в чудесах.

Не в пример Фридриху Энгельсу-старшему старый ректор был яростным врагом всякого насилия над чувствами человека, врагом религиозного принуждения. Для него подобные янычарские методы приобщения к церкви, к христианским истинам были равносильны открытому духовному террору, варварству. Когда на его глазах отец с помощью палочной «педагогики» заставлял Фреда становиться на колени перед распятием, дед бурно протестовал. Он хватал цилиндр и бежал из дому, потрясенный грубым унижением ребенка. Ван Хаар никогда не мог примириться с мыслью, что трость должна служить церкви, что порка – путь, связывающий с небом. Его всегда ужасали жестокие нравы вуппертальского пиетизма, лишавшие человека всех его достоинств, внушавшие уважение к величию бога вахмистровским рукоприкладством.

Из-за всего этого ректор находился в состоянии постоянного конфликта с барменскими лютеранами и кальвинистами, для которых чужды были интимность и возвышенность в их отношениях с богом. Даже отец Фреда смотрел на ван Хаара с нескрываемым высокомерием, публично называл его «гидальго из Хамма». Вопреки всему и всем ван Хаар был глубоко убежден, что истина на его стороне, и это помогало ему оставаться твердым, как кремень. Он понимал, что умные глазенки Фреда безгранично верят ему, что душа любимого внука жадно следит за каждым изгибом его мысли. В отличие от других, ректор чувствовал, что первенец его дочери – исключительная личность, носящая в себе трепетный знак гения.

Отношение ван Хаара к религии и богу нравилось Фреду больше, чем инквизиторские взгляды пиетистов. Мысли ректора вызывали в нежной, любознательной душе юноши истинное успокоение.

Среди раскаленных песков вуппертальской пустыни эти мысли казались настоящим оазисом, где Фред открывал самого себя. После гневных проповедей нижнебарменских пасторов и нравоучений отца, с дедом Фред отдыхал. Вслушиваясь в взволнованную речь своего Grossvater [16] , Фред забывал о существовании жестокого вуппертальского бога и, по его собственным признаниям, переносился в мир интеллектуальной религии. В этом мире юноша находил самое чистое и самое сказочное, что было в священной истории, то, что помогает человеку стать скорее поэтом и мудрецом, нежели исступленным фанатиком.

Под влиянием деда сын фабриканта искал в религиозных фактах прежде всего красоту, а потом смысл. Легенду он ставил выше хроник. Может, именно поэтому Ветхий завет он предпочитал евангельским притчам. Образ Моисея был для него куда интереснее и привлекательнее евангелиста Луки или апостола Павла. Ни одна Христова притча не привлекала его внимания так, как библейские сказания о Самсоне и Далиле, Давиде и Голиафе, как псалмы Соломона. Фред читал Библию, как роман, извлекая из нее пищу для своего богатого воображения. По просьбе внука дед вынужден был десятки раз повторять трагическую историю Содома и Гоморры или горестную историю бегства евреев из Египта. В каждой библейской легенде мальчик открывал нечто огромное, светлое и могущественное, достойное любви и подражания. Открывая евангелие, Фред перечитывал лишь те страницы, которые рассказывали о поэтических преданиях. Его пленяли противоречивый образ апостола Петра, судьба блудницы Марии-Магдалины, он стремился постичь необузданную душу Саломеи. Юному Фреду казалось, что глубокое сомнение и сильная страсть – неизбежные спутники чистой веры. Вот почему он больше всего любил тех библейских героев, которые приходят к мысли о боге в результате глубоких внутренних конфликтов. Вот почему неверного апостола Фому он почитал больше, чем воинственного архангела Гавриила, ибо Фома олицетворял собой сомнения на пути к истине. Юноша больше сочувствовал раздвоенности Пилата, чем какому-нибудь святейшему великомученику…

Взлелеянный любимым Grossvater, Фред уже не мог пассивно относиться к восприятию христианского учения, а с ясно выраженными внутренними симпатиями и собственными требованиями доискивался его источников. Мальчик готов был уверовать лишь в те страницы священного писания, которые совершенно явственно выделяли индивидуальную судьбу мифологического героя, готов был уверовать в те факты, которые вызывали раздумья и эстетическое волнение. Этот почти литературоведческий подход Фреда к истории христианства – плод его общения с мудрым дедом, логический результат всего его воспитания и его девиза «Бог – это мысль!».

Как полевой цветок тянется к солнцу, так и юная душа Фреда стремилась к сильному духу «гидальго из Хамма». Согретая его живым светом, она набиралась сил и мудрости, чтобы впоследствии навсегда оторваться от отравленной почвы обскурантизма. И никакие ветры, никакие бури не в состоянии были ни остановить роста, ни смять этот полевой цветок.

До шестнадцатилетнего возраста Фридрих Энгельс был глубоко верующим, подавлял в душе своей малейшие сомнения в существовании бога. То был период, предшествовавший его конфирмации, духовной зрелости под недремлющим оком церкви. Фред до конфирмации – в полном смысле слова – истинный христианин, «любимое дитя Иисуса». Он терпеливо перечитывает горы богословских книг, у него свой исповедник, он выступает в гимназии с рефератами на религиозные темы, пишет стихи, посвящая их всевышнему. Несмотря на свой от природы непокорный нрав, юноша с завидной щепетильностью соблюдает религиозную этику и церковные обряды, вызывая восхищение вуппертальского общества. Почти в каждом барменском доме, где есть дети, где игры и непослушание нередко берут верх над учтивостью и духовным совершенствованием, имя и поведение Фреда ставятся в пример. Господин Гребер, один из первых граждан Вуппертальской долины, по-настоящему счастлив, что его сыновья Фридрих и Вильгельм – ближайшие друзья молодого Энгельса.

– Этот молодой человек, – любил повторять старый Гребер, – наполняет мою душу доверием и почтением…

Фред и в самом деле жил в те годы скорее на небе, чем на земле. Подавленный мрачной волей отца, сбиваемый с толку поэтическими беседами деда, он смотрел на религию как на нечто естественное, без чего не проживешь. Независимо от многосторонних культурных интересов, от ненасытной жажды знаний, юноша добросовестно относится и к своему религиозному просвещению. Вместе со светскими книгами, которые в любой момент могут быть конфискованы отцом, Фред читает Библию и жития святых. Не один вуппертальский пастор пользовался библиотекой Фреда, многие из них поражались его осведомленности о содержании каждой книги. Когда сын фабриканта смиренно усаживался на свое место в церкви, пастор старался вести службу так, как ведут ее перед экзаменационной комиссией. Пастор знал, что белокурый богомолец, уставившись взглядом в сложенные на коленях руки, внимательно слушает его, и едва уловимая гримаса пробегает по лицу юноши, если пастор случайно ошибается. Все это создало вокруг него завидную славу среди верующих, предсказывавших юному праведнику большое будущее.

– Ваш сын, господин Энгельс, рожден быть главой протестантской церкви.

Эти слова, произнесенные однажды в конторе Энгельса-старшего Фридрихом Людвигом Вюльфингом, «величайшим поэтом», прослывшим к тому же и самым большим чудаком Вупперталя, как бы завершают мнение барменцев о Фреде перед его конфирмацией.

Но сколь бы ни было оно правдоподобным, все сказанное доселе не исчерпывало представления о религиозных убеждениях Фреда в те годы. Чтобы картина была яснее, непременно следует упомянуть и о тех начальных, но тревожных конфликтах, которые возникали в сердце Фреда в пору его духовного созревания. Это пока еще далекий и приглушенный гул, настойчиво предвещающий приближение великой бури…

Часто эти конфликты вспыхивали неожиданно, стихийно и так же быстро исчезали. Они порой напоминали порывы весеннего ветра, налетавшего на молодой лесок, чтобы напомнить побегам о предстоящей жестокой борьбе за существование. Как ветер обламывает слабенькие ветви, швыряя их в мутные дождевые потоки, так и конфликты надламывали еще не созревшие мысли, случайные порывы. Конфликты рождались порой из-за самых незначительных поводов – отец ли лицемерно осенил себя крестным знамением, в прочитанных ли текстах евангелия встречались противоречия… Малейшая неискренность, нелогичность по отношению к богу смущали душу Фреда, давая толчок для размышлений. Даже великолепные рассказы деда о Зевсе или Брахме, Изиде или Магомете ранили душу Фреда.

Он чувствовал фантастичное начало в истории каждого из них и невольно связывал ее с учением о жизни Христа. Из-за обилия поразительно схожих фактов Фреду просто трудно было отделить одну историю от другой. Логический ум юноши испытывал глубокое моральное потрясение, его сознание оказывалось распятым между верой и сомнениями, между истиной и ложью…

А тут еще повседневная вуппертальская действительность, то и дело подвергавшая религиозные чувства Фреда всяческим испытаниям. Случайная встреча с изувеченным рабочим, просящим милостыню, наводила на размышления о христианском милосердии. Но разве милосердие еще существует в Бармене, смущенно спрашивает он себя, если в протянутую руку голодного никто не кладет даже гроша? А ведь мимо проходят солидные фабриканты и упитанные пасторы, мелькают высокие цилиндры служилого люда и туго накрахмаленные воротнички учителей. Мимо проходит все вуппертальское общество, с благоговением прочитавшее утреннюю молитву и с аппетитом уничтожившее свой завтрак… Фред чувствует при этом какой-то обман, что-то циничное и подлое, противоречащее евангельской нравственности. И вместе с негодованием и обидой в его душе вспыхивает ослепительная молния сомнений, нарушая душевный покой.