Весна гения: Опыт литературного портрета
Шрифт:
Бунт Фреда против реакционной сущности религии развивался на пути к так называемой чистой истине. Наивные толкования церкви о явлениях в природе и обществе, о начале и конце света очень скоро вызвали у молодого человека отвращение. Ни одно из этих толкований не могло удовлетворить его любознательный ум. Истина о живой и мертвой природе, о происхождении жизни, о механизме Вселенной, о бесконечно далеком и бесконечно близком – вот что, словно магнит, влекло к себе юношу. Он хотел постичь сокровенные глубины истины, пройти хоть сквозь сотню врат, чтобы поцелуем разбудить спящую царевну знаний. И он пошел по этому пути – беспокойный, дерзкий, смелый, готовый пережить тысячи поражений во имя одной-единственной победы, испытать тысячи разочарований во имя полного освобождения.
Мало-помалу засалившиеся от частого чтения церковные книги стали исчезать с верхних полок библиотеки Фреда. На их место молодой «бунтарь» ставит новые, которые все чаще вызывали у Фридриха-старшего взрывы удивления и возмущения. На полках уже появились труды Фрэнсиса Бэкона, Галилея, Декарта, «Естественная история» Бюффона и «Опыт о человеческом разуме» Локка… Эти произведения давали Фреду куда более удовлетворительные ответы на мучившие его вопросы.
Разгневанный отец несколько раз пробовал выбрасывать из библиотеки сына эти ужасные книги, порождающие безбожие. Но каждый раз его ошеломляло бурное сопротивление Фреда, который вынуждал отца с досадой опускаться на первый попавшийся стул, чтобы вступить в навязанный сыном разговор.
Фред, разумеется, уже не ребенок. Он вырос. Но все же…
– Ты вступаешь на опасный путь, Фридрих! Читаешь только греховные книги. Они все быстрее отдаляют тебя от бога. Ты уже не тот примерный мальчик, которым гордился весь христианский Вупперталь. У меня такое ощущение, что ты начинаешь сомневаться во всем, во что верил вчера…
– Ваши тревоги, папа, неосновательны. Вы сожалеете о том, чему следовало бы радоваться! Да, сегодня я уже не тот, кем был вчера. Но я расту, папа! Вы гневаетесь, потому что у меня неспокойная душа. Вы недовольны, что я во многом начинаю сомневаться. Но ведь еще два века назад Декарт открыл, что сомнение – один из актов мышления. Его девиз – «Я мыслю, следовательно, я существую!» – это и мой девиз.
– Неужели ты воображаешь, что сомнение способно возвысить дух человека? Неужели религия не дает тебе всего, неблагодарный?..
– Должен признаться, папа, что религия уже почти ничего не дает мне. Я счастлив, что отрываюсь от нее даже ценой страданий. Вот один пример: история религии учит меня, будто Вселенная создана за семь дней, а наука доказывает, что каждый камешек, о который я спотыкаюсь, прожил миллионы лет. Кому же мне верить – церкви или науке? Пастору Йордансу или Лапласу? Прости меня, папа, но я склоняю голову перед Лапласом…
Пока Фред говорил, Фридрих-старший внимательно осматривал сыновнюю комнату. Боже мой, сколько здесь перемен!.. От прежней обстановки не осталось почти ничего. Большое распятие затянуто паутиной. На столе, рядом с подсвечником, поблескивает глобус. В одном из углов груда склянок и колб с препарированными ящерицами и летучими мышами, с нарядными бабочками и еще с какими-то насекомыми.
– На кой черт ты собираешь всю эту гадость, господин Сомнение!
Фред, скрестив на груди руки, отвечает:
– Я хочу, подобно Декарту, отыскать истину с помощью естествознания…
Истина! Естествознание! Фабрикант с тревогой вглядывается в сына. Неужели это говорит он, его сын, его Фридрих?.. Неужели революция… О, это уже слишком!
Голос фабриканта дрожит от негодования:
– Что за фантазии, Фред! Ты уже достаточно повзрослел, чтобы подумать о чем-то более серьезном. Неужто сын фабриканта способен уподобляться лунатику?.. Через несколько месяцев я введу тебя в дело. В торговой конторе – вот где ты должен искать истину! Там твой естественный мир! Там…
Фред медленно поднимает голову:
– Моя судьба решена, папа! Я не хочу торговать. Я хочу творить… Я еще не знаю, как это делается. Но религия все дальше и дальше отходит от меня… Литература, искусство, наука – вот что влечет меня теперь. Не мешайте мне идти своим путем. Верю, что именно этот путь приведет меня к истокам истины, которую я ищу…
Трость фабриканта взлетает в воздух. Он больше не способен слушать подобные мысли своего мальчика. Ежась под ударами трости, будущий автор «Диалектики природы» бросает в лицо взбешенному отцу:
– Как вы наивны, господин!.. По спине Наполеона, впрочем, тоже гуляла трость…
Медленно, но верно наука вымывала из сознания Фреда муть религиозного мышления. Слова юноши, который написал в 1840 году о том, что не нужно бояться работы духа (разума), идеально характеризуют его внутреннюю решимость. Решимость эта такова, что поколебать ее не в силах уже никто и ничто – даже отцовская трость.
Потом Фридрих Энгельс-младший поворачивается спиной к пиетизму и по чисто моральным соображениям. Его аналитический ум очень рано столкнулся с лицемерием и тщеславием протестантской церкви. Юноша как личную трагедию переживал все явные и тайные прегрешения вуппертальских пасторов. Он рано понял, что их жизнь наполнена желаниями и деяниями, которые не имеют ничего общего с благочестивыми взглядами, проповедуемыми с церковных кафедр. Фред все это встречает с возмущением.
Он никогда не любил и никогда не полюбит тех, кто свои грязные дела прикрывает красивыми сказками.
В Вуппертале почти не было таких пасторов, которые не разочаровали бы Фридриха-младшего тем или иным проявлением своего «духовного» естества. За спиной каждого служителя культа была одна или несколько весьма неприличных историй, какое-нибудь публично отмеченное прегрешение, рушившие у юноши остатки элементарного чувства уважения к ним. Слушая пророческий голос пастора Фридриха Вильгельма Круммахера, Фред невольно представлял себе его невероятную прическу и жирное брюхо, забота о насыщении которого превосходила все наинескромнейшие предположения. Для молодого вероотступника прическа и брюхо «a la Круммахер» стали синонимом человеческой самовлюбленности, той низкой и пустой суеты сует, которая доводит мысли и чувства до полного вырождения. Но еще более ужасающие мысли возникали у Фреда при одном взгляде на атлетические плечи пастора Юргенса, этого шумливого святоши из прерий, который умеет так ловко улавливать души и… груди богомолок. Не один и не два скандала сопутствовали «тайным» сборищам оного проповедника, пытавшегося воскресить «празднества нагого тела» адамитов. Для юноши «американец» Юргенс – типичный мастер религиозного шарлатанства, увенчавший свою беспутную жизнь в Эльберфельде серией криминальных преступлений.
Подобные мерзости представлялись молодому Фридриху и тогда, когда он вспоминал о таких столпах вуппертальской церкви, как пасторы Коль, Балль, Герман, Зандер, Хюльсман, Круммахер II (брат Фридриха Вильгельма), Дёринг. Один тупее и наглее другого, все они – носители грубых пороков и невоздержанности.
Нравственный бунт Фридриха Энгельса-младшего против морального двуличия вуппертальских пасторов до конца испепеляет так долго прививавшееся ему уважение к церкви и вере. Он взорвался с такой всеуничтожающей силой, которая в пух и прах разнесла даже самые прочные опоры религиозного культа в душе юноши. Лицемерие и ложь – будь они даже высшего, «божественного» происхождения – не могли встретить ни сочувствия, ни признания в сердце Фреда.
Тихий июльский вечер 1838 года. Фред и два его ближайших друга – братья Греберы – сидят на берегу сонного Вуппера. Вильгельм Гребер, глядя на звездное небо, чуть слышно произносит:
– Где-то там, выше этих небесных светил, царство божие.
Фред громко захохотал:
– Ошибаешься, Вильгельм! «Где-то там» ничего нет, кроме новых планет, новых звезд, новых систем, новых вселенных…
– А за ними?..
В голосе Вильгельма звучит лукавая нотка абсолютной уверенности.