Весна гения: Опыт литературного портрета
Шрифт:
Но все эти конфликты еще не в состоянии были вырвать сознание Фреда из-под влияния могущественной власти религии. Все это слишком мелкие инциденты, кратковременные наблюдения. Они, правда, надувают паруса его сознания, но ветер сомнений еще не настолько крепок, чтобы повести его против течения.
И все же то, чему суждено свершиться, свершается.
После первых капель всегда начинается ливень.
Фреду исполнилось семнадцать лет, когда неизбежная буря захватила его сердце. Ее порыв был настолько мощным, что устоять было просто невозможно. Даже привычка «верить в бога», даже мода «страдать за него» уже не могли помочь. Всесокрушающая буря крошит потемневшие от времени мраморные изваяния, превращая в прах ядовитые цветы религиозных заблуждений. Буря, ворвавшаяся из жизни, из мира истины, вырывает сердце из удушающих объятий пиетизма, овевает его свежим воздухом земного бытия. Одинокому сердцу больно, но свежий воздух целителен. Буря разрушает и творит, умерщвляет и оплодотворяет.
Разрушая «старую родину духа», она воздвигает «новую родину разума», разверзает небеса, чтобы расчистить путь свету.
Колоссальный нравственный перелом, наступивший в жизни Фридриха-младшего в 1837 – 1839 годах и завершившийся полным очищением юношеского сознания от долголетних религиозных заблуждений, уже не носит случайного характера. У этого перелома глубокие психологические причины, раскрытие и изучение которых позволяют яснее представить себе юного Фреда.
Противоречия между застывшими канонами религиозного мышления и живым, жадным к знаниям умом Фреда – вот что было первопричиной, приведшей к нравственному перелому.
Сталкиваясь с полицейским отношением пиетизма к любому проявлению мысли, вера Фреда претерпевает жесточайшие разочарования. Он ошеломлен умственной ограниченностью вуппертальских пасторов, предпочитающих «вечный календарь» современной литературе. Он потрясен духовной примитивностью религиозной жизни, где над любым земным чувством, над каждым думающим человеком висит дамоклов меч. Церковь меньше всего уважает избранный им девиз «Бог – это мысль!», считая его фикцией.
Постепенно Фред все больше убеждается, что религия сковывает умственное развитие человека, что она не любит тех, кто ищет и открывает новые пути и вершины. Для его созревающего гения, испытывающего крылья перед полетом, всего этого предостаточно, чтобы до глубины души возненавидеть религию.
Не один и не два факта свидетельствуют о глубоких противоречиях между сознанием Фреда и духовной гильотиной церкви. И хотя многие из этих противоречий уже покрыты прахом времени, тем не менее сохранились достаточно яркие рассказы о трагических столкновениях юноши с жестокостью и варварством религиозного фанатизма…
Вот хотя бы три из них.
…Урок по литературе подходил к концу, когда щупленький рыжеволосый Ганс, сын деревообделочника, высоко поднял руку. Класс моментально затих, зная, что этот хитрый парнишка всегда задает господину учителю каверзные вопросы.
– Вчера пастор Коль сказал моему отцу, что Иоганн Вольфганг Гёте – шарлатан, который пишет под диктовку дьявола. Мой отец рассердился и назвал пастора ослом. Меня все это очень смущает, и я прошу разъяснить мне, господин…
Учитель, высокий сухощавый семинарист, затянутый в тесный черный жакет, не желая дослушать вопрос до конца, перебивает:
– Преподобный пастор прав, любезный Ганс! Веймарец Гёте – настоящий безбожник, развращающий помыслы юных. Наша церковь никогда не считала его своим сыном. Мой горячий совет тебе – сегодня же помолиться о спасении души твоего отца…
Перепуганный гневом учителя, Ганс тяжело опускается на парту, как вдруг взволнованный голос рассек тишину:
– Здесь какое-то недоразумение, господин учитель! Поэт, о котором зашла речь, гениален, а небо, говорят, уважает гениев…
Холодные глаза учителя удивленно всматриваются в темный угол. Там, на последней парте, он видит искрящийся взгляд белокурого юноши, который, по-видимому, забыв, где он находится, продолжает:
– …Неужели возможно автора «Фауста» отлучить от церкви с такой легкостью и… беззаботностью!
– У меня такое ощущение, что господин Энгельс-младший защищает то, что ему недостаточно хорошо знакомо…
Замечание учителя, процеженное сквозь зубы, задело юношу за живое. Он понимает, что ему придется предстать перед учительским советом, но не ответить он уже не в состоянии.
– Я сын немца, господин учитель, и уже поэтому не могу защищать то, что мне чуждо. Смею думать, что сравнительно хорошо знаком с великолепным пером веймарского Гомера. Чтобы вы могли убедиться в этом, позвольте на память прочитать вам несколько страниц из его «Фауста»…
Весь класс оборачивается к последней парте. Учителю хочется сказать «нет», чтобы прекратить спор, но уже льется страстный поток гётевской поэзии. Смелый ученик декламирует:
Я богословьем овладел, Над философией корпел, Юриспруденцию долбил И медицину изучил. Однако я при этом всем Был и остался дураком. В магистрах, в докторах хожу И за нос десять лет вожу Учеников, как буквоед, Толкуя так и сяк предмет. Но знанья это дать не может, И этот вывод мне сердце гложет. Хотя я разумнее многих хватов, Врачей, попов и адвокатов, Их точно всех попутал леший, Я ж и пред чертом не опешу, – Но и себе я знаю цену, Не тешусь мыслию надменной, Что светоч я людского рода И вверен мир моему уходу [17] .17
Перевод Б. Пастернака.
Ученики, восторженно слушавшие Фреда, вскочили с мест и бурно зааплодировали ему. Учитель, растерянный, сконфуженный, осмеянный, метался от окна к двери, опасливо крестясь. В эту минуту он больше всего боялся появления директора и потому, стуча кулаками по кафедре, пытался пресечь поднявшийся в классе шум. С трудом удалось ему перекричать учеников.
– Тише! Да тише… Это безобразие, господа!.. А вы, господин Энгельс, вы меня страшно огорчили. Эта ужасная поэзия не делает вам чести… Ваш благородный отец не возрадуется, узнав обо всем случившемся…
Из коридора донесся звонок. Урок окончен. Оскорбленный, обливающийся потом учитель выскочил в коридор. Вдогонку ему неслись восторженные крики учеников:
– Да здравствует Гёте! Да здравствует Фред!..
…На кафедре пастор – доктор Фридрих Вильгельм Круммахер. Взоры богомольцев устремлены на его огромную фигуру в черной рясе. Под сводами церкви гремит голос этого трагедийного актера:
– Еще тогда, когда я находился в лагере хеттеев и хананеев, я тоже читал нечестивые книги. То были романы разных безбожных писателей, романы, заставлявшие меня трепетать от адских мыслей и плотских вожделений. И вот однажды сам господь бог явился мне во сне. Он открыл мне глаза на подобные безумные страсти…
Фред с матерью сидят недалеко от кафедры. Фред, порозовевший от смущения и тревоги, слушает проповедь пастора-артиста, то и дело поглядывая на мать. Госпожа Энгельс, полуобернувшись к сыну, ободряюще посматривает на него: в ее глазах сквозит явно отрицательное отношение к словам пастора. Фред торопливо шепчет:
– Убежден, что пастор за всю свою жизнь не прочитал ни одной светской книги!
По губам фрау Элизы пробегает еле уловимая улыбка. Она словно бы хочет сказать: «Бедный пастор!» Поняв ее, сын незаметно расстегивает сюртук и достает из внутреннего кармана небольшую переплетенную книжицу.