Чтение онлайн

Когда в печке весело затрещал огонь, старик зашевелился, откинул одеяло и протянул к огню руки.

– Чайник за печкой, - сказал он. Оказалось, Таксон-первый был сухощав, просто одеяло скрывало надетую на него латаную ватную телогрейку.

– А куда за водой идти?

Таксон-первый засмеялся.

– Тут вам не повезло. Чайник полон воды.

Таксон Тей нашёл чайник и поставил его на печку.

– Не боитесь меня?

– Нет, - спокойно возразил старик.
– Единственное моё богатство книги. Но они сейчас никому не нужны, разве что на растопку. А свой паёк я предусмотрительно съедаю среди дня, когда возвращаюсь из продуктового распределителя. Сам же я старый, костлявый, мясо у меня жилистое и вонючее. Да-да, вонючее! Месяца два, как не мылся. А потом, мой организм всё ещё вырабатывает стероиды, если вы, конечно, понимаете, какое это имеет отношение к вонючести.

Таксон Тей только улыбнулся.

– Где у вас свет включается?

– А...
– начал было Таксон-первый, но закончил с неожиданным лукавством: - А возле двери.

Таксон Тей посмотрел на лампочку под потолком и понял, что его ожидает очередной розыгрыш. Лампочка давно перегорела. "Ладно, - весело подумал он.
– Игру принимаю". Он настроился и восстановил вольфрамовую нить. Затем подошёл к выключателю и повернул его.

При щелчке выключателя Таксон-первый было хихикнул, но, когда вспыхнул свет, искренне изумился.

– Вот чёрт! Она же два года, как перегорела!

Теперь, уже при свете, Таксон Тей оглядел комнату. Стеллажи с книгами закрывали все стены до самого потолка, беспорядочная гора книг и папок с бумагами была свалена на пол в углу за креслом, на столе также громоздились книги и папки, и лишь небольшой участок стены над столом был свободен. Здесь, на вылинявших до полной бесцветности обоях, вкривь и вкось были наклеены листки пожелтевшей бумаги, испещрённые корявым почерком.

"Разум - это стремление существа к бесконечному познанию", - прочитал Таксон Тей на листке в левом верхнем углу. Чуть ниже висел листок с сентенцией: "Цивилизация - есть сообщество существ, искусственным путём расширяющих свою экологическую нишу". Он перевёл взгляд в правый угол. "Борщ вкусный, а лом тяжёлый".

– Слева - ранний Таксон, - объяснил старик.
– Справа - поздний.

– Ясный перец!
– с видом знатока безапелляционно заключил Таксон Тей.
– Это и коню понятно. Рост философской мысли налицо!

Таксон-первый кивнул и заперхал.

– Вот-вот, - сдерживая смех, выдавал он.
– Приятно встретиться с образованным человеком...

И тут погас свет.

– Ага!
– победно воскликнул Таксон-первый.
– Физика торжествует! Так сказать, причинно-следственные связи - перегоревшее гореть не может. Флюктуации возможны, но они нестабильны.

– Просто свет отключили.

– Фи, какой вы, право, материалист!
– разочарованно протянул старик.
– Там на столе - коптилка. Зажгите, если масло ещё осталось.

Таксон Тей зажёг коптилку.

– Послушайте, а ведь мы с вами где-то встречались, - заявил Таксон-первый.
– Лицо знакомое...

– Встречались. Лет тридцать назад, - согласился Таксон Тей, а про себя добавил: "В зеркале". Но вслух сказал: - На улице. Я в девятиэтажке жил, в трёх кварталах отсюда.

– Да нет. Тридцать лет назад, вы, наверное, мальчишкой были. А мне ваше лицо знакомо именно таким.

Таксон Тей поморщился. С тридцатью годами он дал маху.

– Я очень похож на своего отца, - нашёлся он.
– Он работал слесарем в околотке. Возможно, и у вас чинил канализацию. Когда она ещё была.

– Возможно.
– Таксон-первый потерял интерес к личности собеседника и окинул взглядом его одежду.
– Давно из зоны?

– Вчера, - честно признался Таксон Тей.

– Воровство, разбой?

– Помилуйте!
– рассмеялся Таксон Тей.
– Разве сейчас это преступление? Политика.

– Всё дерётесь...
– вздохнул старик.
– Не надоело?

– Надоело.

– Нет, правда надоело?
– оживился Таксон-первый.
– Впервые вижу человека, которому надоели политические игры.

– Если не ошибаюсь, то вы сами когда-то поступили точно так же.

– Было дело...
– мечтательно протянул Таксон-первый.
– Молодо-зелено. И мы были рысаками. Но у одного меня хватило клёпки, чтобы сойти с глупой бесконечной дистанции!
– самодовольно закончил он.

– Почему так?

– Что - почему?

– О людях так плохо. Словно вы избранный.

Таксон-первый с любопытством уставился на своего двойника.

– Хм...
– он пожевал губами.
– Насчёт избранности я как-то... А вот о людях действительно думаю плохо. В молодости я думал о человеке как о венце творения. Но годы жизни разубедили меня. Личностей нет - есть самовлюблённые ублюдки, карабкающиеся по трупам к личному благосостоянию и власти. А все остальные - толпа со стадными инстинктами.

– Жёстко, - констатировал Таксон Тей и поискал по комнате глазами, на что бы сесть.

– Табурет под столом, - подсказал Таксон-первый.
– Он, к счастью для гостей, из негорючего пластика. А то бы давно сгорел в печке, и тогда бы вам пришлось сидеть на полу.

Он подождал, пока Таксон Тей достал табурет и уселся возле печки.

– А насчёт жёсткости определения, вы ошибаетесь. Это не эфемеризм, а суть нашей жизни. Когда в начале Республиканства после братоубийственной резни стали строить общество равных, я, воспитанный на этих идеях, питал к его зачаткам самые радужные чувства. Но строительство продолжалось недолго - его быстро скомкала ублюдочная сущность личностей, стоящих во главе Республиканства. И тогда зачинщик Перелицовки, кстати, из той же когорты, провозгласил отринуть идеалы общества равных, потому что такого общества никогда не было и, следовательно, быть не может, и возродить идеалы старого общества. По его мнению, деление людей на богатых и бедных предопределено законами развития, и эти самые бедные только тогда смогут жить нормально и счастливо, когда богатые будут одарять их своей благосклонностью. Кстати, это счастье и это благоденствие мы сейчас пожинаем. Но тогда, как ни странно, сию собачью чушь приняли "на ура". Потому, что каждый видел себя только богатым, хотя их единицы, и никто бедным, то есть среди миллионов. И никто не задумывался, что благотворительность проявляется только тогда, когда с бедного взять уже нечего, и только затем, чтобы он не бунтовал. Впрочем, всё это частности. Больше всего меня поражает то, что словам лидеров - будь-то в обществе равных, или неравных - толпа верит бездумно и бездумно им следует. Больно и горько сознавать, что людьми, с гордым названием разумные, любые сентенции любого общества воспринимаются не трезвым рассудком, а слепыми инстинктами стада, следующего за вожаком.

– Я вижу, вы стали приверженцем Республиканства. А ведь когда-то были ярым сторонником перелицовки.

– Неверно. В отличие от наших лидеров, я своих убеждений не меняю. Тогда я надеялся, что перелицовкой нам удастся возродить идеи общества равных, которое к исходу Республиканства успешно похоронили под идеологическими догмами. Но потом понял, что наша цивилизация развивается не по законам разума, но инстинкта, и что в обществе торжествует чисто биологический закон, применимый, наряду с животным миром, и к человеческому. Закон отрицания отрицания. Всякое последующее поколение подвергает обструкции, а затем и гонению достижения предыдущего. Оно и понятно. На смену героям, вознесённым на вершину пирамиды общества, на правах наследования приходят их безвольные и бесхребетные потомки, и тогда новые герои берут пирамиду за основание и переворачивают её вверх дном. Называйте это как хотите: путчем, революцией, перелицовкой... Точно так молодой сильный самец в стае хищников перегрызает горло одряхлевшему вожаку. Точно так и человечество существует всё обозримое время.

– Ве-есёлый разговор, - протянул Таксон Тей.

– Вот!
– неожиданно рассмеялся Таксон-первый.
– Сколько раз давал себе слово не воспринимать наше общество серьёзно, и столько же раз срывался. Кстати, вода-то вскипела.

Он извлёк из-за кресла две кружки и налил в них кипятку.

– Уж не обессудьте, угостить нечем.

Таксон Тей взял в руки кружку.

– Почему - не серьёзно?
– спросил он.

– Потому, что театр абсурда нельзя воспринимать с этих позиций. Можно свихнуться. Когда я был таким же молодым, как вы, я чуть не перешагнул эту грань.