Чтение онлайн

Бесконечные споры о происхождении, точнее, об авторстве саг ведутся уже два столетия. Исландские ученые во второй четверти XIX в. сформулировали так называемую «теорию книжной прозы». Они считали, что именно записыватели саг, имея дело с бесформенной и противоречивой традицией, придавали текстам форму саги и, таким образом, являлись авторами этих произведений. В XX столетии дискуссия продолжалась, но немецкие и скандинавские ученые выработали «теорию свободной прозы», т. е. полагали записавшего сагу человека не ее автором, а только «фиксатором», как бы «издателем» произведения, имевшего твердую фольклорную традицию. Последней теории придерживаются видные отечественные ученые – исследователь европейского фольклора Е.М. Мелетинский и скандинавист А.Я. Гуревич, а основатель отечественного саговедения М.И. Стеблин-Каменский полагал, что сага была все же записью твердой устной традиции, опосредованной, в известной мере (редакторски?) доработанной теми, кто ее записывал, проявляя тем самым «неосознанное авторство». В полной мере определить соотношение устной традиции и вклада записывающего лица (компилятора, переписчика и т. д.), как и меры изменений фольклорного текста до его записи, невозможно и по сей день.

Еще большие сложности возникают в вопросе об исторической достоверности саг – кто бы ни являлся их автором. Разброс мнений в последние два столетия был велик: от полного отрицания достоверности саг до абсолютного доверия ко всем их сведениям, как набору неоспоримых фактов и положений, удержанных цепкой памятью и стойкими традициями народа. В первой половине XX в., по мере развития интереса к социально-экономическим исследованиям, доверие к сообщениям саг пошатнулось, вплоть до гиперкритического отношения к их материалу [46] . Во второй половине столетия скандинавские историки были склонны относить многие сведения саг преимущественно ко времени их записи. Однако неуклонные успехи археологии и многих специальных исторических дисциплин заставили скептиков усомниться в своей правоте. Подтверждены целые пласты информации, содержащейся не только в сагах, но и в высказываниях о скандинавах Тацита, сделанных за сотни лет до саг, к тому же людьми совсем иного мира.

М.И. Стеблин-Каменский пришел к заключению о «синкретической правде» саг: слиянию в них правды исторической и художественной вследствие особого психологического свойства скандинавов – и авторов, и слушателей саг, – которые стремились к точному описанию действительности. Ученый имел для такого вывода известные основания: ведь для исландца не было большего греха, чем умышленное искажение правды. Особенно достоверными считались – как бы по определению – рассказы очевидцев. Стремление к правде факта, свойственное тогдашним скандинавам, – явление психологического характера, и его важно понять и оценить: ведь им определялись мотивы поведения авторов и рассказчиков саг. Но неумышленные искажения были возможны и наверняка имели место при неоднократных пересказах саг. К тому же не исключено, что творцы письменного текста, работавшие уже в иную эпоху, не были столь корректными в отношении к правде и вымыслу.

В «Саге об Ингваре Путешественнике», записанной не ранее ХIII в., упоминается некий Ицлейв, который утверждал, что слышал сагу об Ингваре от какого-то купца, который, по его словам, «взял» сагу при дворе конунга Свитьода, т. е. государя свеев. В другом месте говорится, что «Глум взял [сагу] от своего отца» [47] . В заключительной части саги ее анонимный автор – клирик, скорее всего записыватель, компилятор или переводчик – пишет: «А мы слышали, как рассказывали эту сагу и записали ее на основе древних сказаний тех книг, которые монах Одд Мудрый велел сложить по рассказам мудрых людей». Далее написано, что монах Одд сам слушал рассказчиков этой саги – и священников, и купца, и других уважаемых людей, имена которых он называет и которые, в свою очередь, слышали эту сагу то при королевском дворе, то от старших сородичей. «А те, кто считают, что они знают [сагу] лучше, пусть исправят там, где чего-то недостает» (!) [48]

Текст этого произведения и его сопоставление с вероятной фольклорной основой особенно интересны тем, что раскрывают механизм движения саги: через длительное бытование в вербальной форме – к ее записи или записям. Не подлежит сомнению, что в каких-то случаях могло быть несколько как устных вариантов, так и записей. Что в процессе записи отбирались некие «лучшие» варианты, либо текст составлялся из отдельных частей рассказа/рассказов, либо привлекались некие побочные сказы, либо компилятор что-то добавлял от себя; в результате оттенки, объем и само содержание записи могли в разной степени варьироваться. Что затем, при дальнейших переписываниях текст могли исправить «те, кто считают, что они знают [сагу] лучше». Такие предположения подтверждаются наличием вариантов письменных текстов.

В «Прологе» к своей «Хеймскрингле» Снорри пишет: «В этой книге я велел записать [49] древние рассказы о правителях, которые были в Северных Странах и говорили на датском языке [50] , как я их слышал от мудрых людей, а также некоторых из родословных, как они были мне рассказаны. Кое-что взято из перечней, в которых конунги и другие знатные люди перечисляют своих предков, а кое-что из древних стихов и песней [51] , которые исполнялись людям на забаву. И хотя сами мы не знаем, правда ли эти рассказы, но мы знаем точно, что мудрые люди древности считали их правдой» (курсив мой. – А.С.). Итак, Снорри, как и автор «Саги о Ингваре Путешественнике», опирается на рассказы «мудрых людей древности» и «древние рассказы». Эти ссылки на авторитеты и давность сведений, вполне привычные в Средние века, в данном случае должны быть приняты во внимание не только как прием или фигура речи. Ведь в повествовательном произведении типа саги это не что иное, как опора на традицию и историческую память народа.

Но не только рассказы использует Снорри: как истинный историк, он привлекает письменные тексты, в частности историческое сочинение Ари Мудрого, источники сведений которого он называет, а также родословия королевских и знатных родов; он опирается на скальдические стихи и эпические песни; принимает советы мудрых консультантов. В частности, он использовал песнь Тьодольва из Хвина, который был скальдом норвежского короля Харальда Прекрасноволосого (последняя треть IХ – первая треть X в.) и составил «Перечень Инглингов». Снорри использовал также произведения скальда Эйвинда Финнсона Погубителя Скальдов (ум. ок. 990): «Перечень Халейгов» [52] и поминальную песнь «Речи Хакона» в честь короля Хакона Доброго (ум. ок. 960). Дополнив тексты скальдов Тьодольва и Эйвинда словами «мудрых людей», Снорри и создал свою «Сагу об Инглингах» – первой королевской династии Швеции и Норвегии.

Тот же Снорри уверенно заявляет, что, например, скальды не могли искажать события и оценки, поскольку они произносили свои творения перед людьми, которые хорошо знали, о чем идет речь. Имеется в виду, что даже излишняя хвала была бы для них обидной: ведь она как бы ставила под сомнение величие истинных заслуг; о хуле же и говорить не приходится. Это относится и к сагам: явные искажения могли быть рискованными.

Несомненно, что устная традиция сохраняла основные имена, события и их оценки, ведь не только современники произведения, но и их прямые потомки не потерпели бы заметного искажения смысла. Саги хранят память о методах захвата власти, о репутации отдельных правителей и, разумеется, о религии. Уже с середины XX столетия даже самые серьезные критики текстов саг пришли к заключению, что сагам можно доверять во многих важных случаях. Например, саги достаточно точны, если речь идет о генеалогии родов, топонимах, о судьбоносных битвах, о брачных и семейных отношениях, судебных процедурах, материальной жизни, бытовых нормах и обрядах, о нравах и примечательных судебных прецедентах [53] . Для меня особенно большое значение имеет достоверность обычно отрывочных, попутных сведений о быте и обычаях, чего так не хватает в источниках других типов.

Сельский быт и его психологическая наполненность вообще изменялись медленно, особенно в Средние века и особенно на патриархальном Севере. Сравнение материалов саг и более поздних источников подтверждает живучесть бытовых обычаев, представлений и верований, связанных, например, с почтительным отношением к богатству, труду и трудовым умениям, с брачными и семейными установлениями, с правообязанностями членов семьи, слуг и соседей, а также стойкое уважение к обычному праву, оружию и боевой славе. Таким образом, саги, без сомнения, содержат обширную объективную информацию, в том числе историко-культурного характера. И эта информация уникальна – при том, что для получения некой цельной картины ее детали приходится собирать буквально по крупицам.

Однако роль тех, кто фиксировал саги, создавая тексты путем записи разных историй с чьих-то слов, компилировал разные рассказы или рассказы одной истории разными людьми или составлял саги из отдельных событийных отрывков, как мне представляется, не ограничивалась механическим перенесением устного рассказа или рассказов на писчий материал. Это была творческая работа, тем более сложная ввиду определенных различий между авторами или слушателями фольклорной, в большинстве своем языческой основы саг, с одной стороны, и авторами/компиляторами и слушателями письменных текстов, обычно христианами, – с другой.

Составители письменных текстов нередко выражали свое отношение к тексту, к его содержанию. Особенно явно это происходило, к примеру, когда составитель-христианин записывал эпизоды, связанные с языческими обычаями. Описывая их, творцы письменного текста саг старались хотя бы формально, за счет неких оговорок, дистанцироваться от этих обычаев; но при этом они признавали живучесть таких обычаев и после крещения и, судя по всему, сохраняли объективность при описании «старой веры». Яркий пример – «Сага о Ньяле»: там содержится описание альтинга 999/1000 г., где исландцы согласились принять новую веру, а также сведения о путях привнесения христианской веры на Европейский Север (гл. С – СV). Именно благодаря такому историческому подходу составителей саг мы многое узнаем как о скандинавском язычестве, так и о процессе христианизации в Скандинавии. В этих случаях автор или составитель саги вписывал в текст извинительную формулу типа: «Тогда христианство было еще молодым и не очень ладным и потому…»