Чтение онлайн

Встречи Барбюса со Сталиным в 1933 и 1934 годах состоялись в решающий момент построения культа личности, которое началось во время празднования пятидесятилетия вождя в 1929 году. Согласно Пламперу, к середине 1933 года формирование «культа личности всерьез ускорилось» и процесс канонизации изображения Сталина достиг нового уровня — об этом говорила усиливавшаяся централизация организации соответствующих мероприятий в личном секретариате генерального секретаря. Множество акторов было вовлечено в создание культа, что во многом объясняется тем, что он не мог быть назван своим именем. Барбюс в годы активной подготовки биографии и сценария для фильма о Сталине должен был поддерживать контакт не только со своим героем, но и с ключевыми представителями советской элиты и Коминтерна — заведующим канцелярией генерального секретаря Поскрёбышевым, заведующим Культпропом А.И. Стецким и В. Мюнценбергом. Упомянутый фильм, по поводу которого Барбюс подписал договор с киностудией «Межрабпомфильм», так и не был снят — по причине смерти писателя в Москве в августе 1935 года. К тому моменту, когда он начал писать биографию Сталина, Барбюс уже полностью посвятил себя делу прославления вождя и в личных заметках именовал его «великим товарищем». Будучи в курсе споров, которые велись тогда в Советском Союзе по поводу того, при помощи какого вида искусства лучше всего изображать Сталина, писатель отмечал, что вождь слишком велик, чтобы его можно было изобразить театральными средствами. В своем сценарии Барбюс пытался решить эту дилемму, показывая колоссальный образ — некое вдохновение, стоявшее за великим историческим развитием классовой борьбы в России, начавшимся в 1898 году{696}. «Сталин» Барбюса, оконченный в 1935 году и опубликованный на русском языке в журналах и отдельной книгой в 1936-м (подходящего местного биографа так и не появилось), представляет собой пример того, как зарубежный друг Советского Союза мог успешно оказать влияние на внутреннюю политику СССР, в данном случае — посредством значительного вклада в формирование культа личности Сталина. Основная мысль книги Барбюса — «Сталин — это Ленин сегодня» — стала одним из самых знаменитых лозунгов этого культа. Как вспоминал ведущий историк партии Исаак Минц, пользовавшийся благосклонностью вождя, «хозяин» сам придумал этот лозунг и запустил его в редакционный совет газеты «Правда» через Мехлиса и Горького, после чего лозунг был сразу же передан Барбюсу функционерами, редактировавшими книгу{697}.

Поскольку книга Барбюса создавалась и редактировалась при участии Сталина и его главных идеологов, она не являлась исключительно «иностранным» произведением. Впрочем, в отдельных случаях ее несоветское происхождение тоже имело огромную важность.

Как бы ни был Барбюс предан делу прославления Сталина, с точки зрения идеологов марксизма-ленинизма его работа была полна грубых ошибок. Так, Стецкий в своем пространном критическом отзыве на рукопись обратил особое внимание на то, что Барбюс, являясь интеллектуалом среди коммунистов, был, по сути дела, так же одержим пропастью между людьми умственного труда и властью, как и фабианцы, Роллан и многие прочие попутчики. В свете этого предубеждения европейских интеллектуалов простота и скромность пролетарского вождя, продиктованные отрицанием культа личности, приводили к выводам, которых не ожидали советские идеологи. Так, французский писатель изначально сделал слишком большой упор на роль Сталина как эмпирика, «марксиста-практика», постоянно руководствующегося здравым смыслом (другими словами, «человека дела»), а не «величайшего теоретика марксизма после Ленина», по формулировке Стецкого. Даже после редакторского вмешательства Стецкого Сталин в тексте Барбюса по-прежнему в основном именовался «простым человеком» и «человеком дела». В более широком контексте культа вождей существовала давняя традиция, в соответствии с которой после установления верховной власти народа политических лидеров начинали изображать как людей, воплощающих народные массы и одновременно — стоящих над ними{698}. В межвоенные годы баланс, найденный между этими двумя направлениями, стал основной характерной чертой культа личности Сталина. Как доказывает С. Кёре, написанная Барбюсом биография стала каноническим текстом, поскольку в ней французским коммунистом был создан образ простого и скромного человека из народа, являвшийся полной противоположностью прославлению Сталина как гениального теоретика внутри СССР, фигурировавшему в работах советских идеологов. Более того, в 1935 году советская цензура изъяла из обращения один из номеров газеты «Monde», в котором содержалась написанная писателем-коммунистом Полем Низаном рецензия на французское издание биографической книги Барбюса. Причиной изъятия послужила сделанная Низаном без злого умысла, но несомненно еретическая ссылка на увлечение интеллектуалов Троцким как мыслителем у власти, противоположным Сталину — деловому человеку, практику (l'homme des 'ev'enements){699}.

Второй проблемой, которая была тесно связана с первой и которую Стецкий еще более усердно пытался устранить, являлось изображение Барбюсом Троцкого как революционера с иным, чем у Сталина, «темпераментом», а не как дьявольское воплощение чуждых социальных и экономических корней оппозиции. В этом вопросе Барбюс отказался отречься от своей точки зрения: в опубликованном тексте хотя и заметно активное осуждение Троцкого в качестве нераскаявшегося меньшевика, но изгнанный оппозиционер все же рассматривается как лидер принципиально иного типа, чем Сталин. Правда, в характеристике Троцкого отсутствуют слова «теоретик» и «интеллектуал», однако Барбюсу и не нужно было их использовать: его Троцкий обладает слишком большим воображением, слишком любит говорить, чрезмерно самоуверен и многословен, тогда как Сталин — «человек ситуации» (l’homme de la situation) с утилитарным, «практическим» складом ума. Коротко говоря, это два разных «человеческих типа»{700}. Таким образом, если многих попутчиков типа Шоу и супругов Вебб Сталин привлекал как «социальный инженер» марксистско-ленинского склада и, соответственно, своего рода интеллектуал у власти, то у Барбюса советский вождь представал перед читателем как антиинтеллектуал и антипод Троцкого, понимавший истинную суть ленинизма чуть ли не инстинктивно.

Хотя Барбюс манипулировал образами, имевшими длительную предысторию у представителей европейского левого крыла, он также приобрел определенное представление о роли интеллектуалов в коммунистическом движении, сталкиваясь с собственными проблемами, типичными для работы в антиинтеллектуальной атмосфере Французской коммунистической партии. Во время одного из своих многочисленных визитов в Москву он даже почувствовал необходимость извиниться за заявления, сделанные от имени французских рабочих, сославшись на то, что истинный интеллектуал находится в полном единении и слиянии с рабочими массами. В одном из узловых моментов биографии Сталина Барбюс рассматривает его не просто как человека дела, противопоставляемого интеллектуалам, а как личность, воплощающую идеал упомянутого слияния: «человека с головою мудреца, с лицом рабочего, в одежде простого солдата»{701}. Этот монстр был одновременно и человеком знания, возвышающимся над массами, и борцом, единым с народом. Барбюс не мог дать более высокой оценки роли «мудреца» в коммунистическом движении.

Впрочем, именно этот совершенно несоветский стиль и положение самого писателя как человека, смотрящего на СССР со стороны, из Европы, без сомнения, обеспечили особую притягательность написанной Барбюсом биографии для советского руководства. Так, в 1935 году Михаил Кольцов назвал книгу «Сталин» величайшим достижением Барбюса со времен романа «Огонь», но обратил внимание и на «типичные иностранные» определения и точки зрения автора, «трогательные по романтичности, иногда даже наивные для здешнего уха и глаза». При этом, однако, Кольцов признавал, что именно «иностранный аспект» может сделать анализируемую работу привлекательной для советского читателя. Особенно же показательно то, как Кольцов, сам сталинист-западник, описал «культурную географию» вводной части книги Барбюса, где изображаются народные массы, шествующие по Красной площади с возгласами «Да здравствует товарищ Сталин!»: «Он и есть центр, сердце всего того, что расходится лучами от Москвы по всему миру». Эта цитата взята из Барбюса, но Кольцов немного изменил ее: тогда как в оригинале французский писатель назвал Москву просто «местом» (milieu), Кольцов не преминул поставить Сталина в «центр» Москвы{702}. Поскольку в Москве находился Сталин, она из отсталой периферии превращалась в центр мира, однако получить такой статус было возможно лишь при наличии восторженной поддержки из-за рубежа.

В своем выступлении перед Иностранной комиссией ССП в 1936 году Кольцов высказался о переводе работы Барбюса более открыто, признавшись, что «у нас было много колебаний — издавать эту книгу на русском языке или нет». С одной стороны, «абсолютно все» изложенное в книге уже было известно советским читателям, а история партии пересказывалась «довольно неточно». С другой стороны, Кольцов все же полагал, что решение о переводе написанной Барбюсом биографии оказалось очень удачным: «Все-таки книжку издали, и она пользуется большим успехом, потому что там имеется большое обаяние, в том отношении, что это сказано другим человеком, на другом языке». Русское издание сохранило привлекательность — благодаря своему стилю, который не был жестко ограничен избитыми шаблонами советской идеологической литературы. Эта «иностранная» работа заложила один из краеугольных камней культа личности — признание Сталина «Лениным сегодня».

Еще одним важным ходом, тесно связанным с развивающимся культом личности, стало решение ленинского наследника принять в Кремле Герберта Уэллса (встреча состоялась 23 июля 1934 года) — как бы в напоминание о том, что в 1920 году родоначальник научной фантастики нанес знаменитый визит Ленину и лично поприветствовал «кремлевского мечтателя».

Обсудив в 1920 году в Москве планы электрификации, Уэллс по возвращении домой начал, к удовольствию Ленина, призывать британское Министерство иностранных дел к улучшению отношений с новой Россией. В 1934 году Майский, являвшийся тогда доверенным лицом Сталина, сделал весьма ловкий ход, напомнив Уэллсу о приглашении Ленина вернуться в советское государство десять лет спустя. В то время у советского руководства существовали непосредственные тактические причины организовать подобную встречу — как, вероятно, и в случае с рядом других приглашений, исходивших лично от Сталина. В частности, на момент подготовки к Первому съезду советских писателей Уэллс занимал пост президента Международного ПЕН-клуба. В 1935 году советское руководство аналогичным образом заполучило к себе Роллана вскоре после заключения франко-советского соглашения о взаимопомощи. Кроме того, международный статус Уэллса был намного весомее, чем у Людвига или Барбюса. Его приглашали в Белый дом четыре американских президента, причем в Москву он прибыл вскоре после последней из этих встреч — с Франклином Д. Рузвельтом. Уэллс писал не только научную фантастику, но и политические работы, новаторские трактаты по футурологии, а также научно-популярные книги по мировой истории. По своим убеждениям он был социалистом, продвигавшим идею создания социалистического мирового государства, бывшим фабианцем, который, помимо того что был другом Горького, вращался в тех же кругах, что и супруги Вебб и Шоу. Они и помогли Майскому убедить Уэллса принять приглашение посетить СССР{703}.

Впрочем, к разочарованию сталинских стратегов, очень скоро выяснилось, что писатель, в отличие от попутчиков типа Шоу и Роллана, совершенно невосприимчив к мистическому ореолу правителя-философа. Склонного к технократии Уэллса в советском строе привлекало иное: его гораздо больше притягивал авангард пролетариата, а не идея о революционном лидере-интеллектуале. Фантаст, безмерно восхищавшийся всеми, кто разрабатывал новые технологии, уже давно восстановил против себя все Фабианское общество своими экстравагантными мечтаниями о превращении верхушки рабочего класса в правящую касту вроде японских самураев. Несколько позднее именно мечта Уэллса о совершенном в административном отношении «ордене» дисциплинированных организаторов разожгла его энтузиазм по отношению к ленинской концепции коммунистической партии. Технократические взгляды писателя подразумевали, что он был одним из тех критически настроенных деятелей межвоенного периода, которые считали парламентскую демократию пережитком прошлого, хотя в то же время смотрел свысока и на характерное для советской идеологии прославление трудящихся масс. В автобиографии, опубликованной в 1934 году, он все еще называл своей самой успешной книгой «Современную утопию» 1906 года — очерк, в котором нарисовано общество, разделенное на правящую административную и творческую элиту и необразованных чернорабочих; последних автор именует «тупым» и «низким» классом. «Мою веру в правильность подобного представления о правящей прослойке будущего значительно укрепило появление таких успешных организаторов, как Коммунистическая партия и итальянские фашисты», — писал он в 1934 году. Подобно Шоу, Уэллс был склонен к самообману относительно своих связей с основоположниками русского коммунизма, поскольку изображал Ленина как постепенно разрабатывающего «крайне похожую [на «Современную утопию»] схему преобразованной Коммунистической партии». Впрочем, «генетической связи» между схемой Ленина и своей собственной Уэллс так и не установил{704}.

Мания величия Уэллса в полной мере проявилась во время его трехчасового разговора со Сталиным, когда писатель безуспешно пытался убедить изобретателя теории построения «социализма в отдельно взятой стране» в том, что Новый курс Рузвельта и пятилетние планы самого Сталина могут стать первыми шагами на пути к созданию планового хозяйства для всемирного государства. Прочитав расшифровку стенограммы рассматриваемой беседы, догадливый Шоу проник в самую ее суть:

Конечно, Сталин не мог принять предлагаемую Уэллсом версию мирового социализма, но сумел развеять предрассудки англичанина в отношении властолюбивого и фанатичного «грузинского горца, чей дух никогда полностью не выходил за пределы родной горной долины». В этом смысле данная встреча оказалась триумфом Сталина: по возвращении Уэллс заявил, что «никогда не встречал человека более чистосердечного, честного и справедливого»{706}.

Впрочем, советские лидеры не были склонны соглашаться на частичный успех. Выдержки из автобиографии Уэллса с критическими замечаниями о Сталине, высланные Радеком вождю в русском переводе 9 ноября 1934 года, вынудили высокопоставленных советских чиновников, таких как Радек и Литвинов, к обсуждению мер по исправлению ситуации. Как иронично заметил Радек в разговоре со Сталиным, «нам не удалось прельстить девушку»{707}.