Чтение онлайн

Так, объяснение любви интеллектуалов к Советскому Союзу исключительно их слепотой привело к преуменьшению важности визитов этих людей в СССР и их взаимоотношений с представителями советской культуры, поскольку все толкования подобного рода основаны на представлении об уже укрепившейся вере, идеях или природе самих интеллектуалов. Как выразился один историк, «люди, посещавшие Советский Союз в 30-е годы, стремились к подтверждению уже сложившихся взглядов, перенося на принимающую страну все свои рухнувшие ожидания»{742}. Впрочем, историзация отношений между западными друзьями и советскими посредниками позволяет предположить, что проекция — это лишь часть общей картины. В действительности даже краткие визиты могли иметь очень большое значение — в том числе потому, что они укрепляли знаменитых иностранцев в роли «друзей Советского Союза», чему сильно способствовали большевики-интеллектуалы и советские дипломаты, восхищавшиеся этими людьми и поддерживавшие с ними постоянный контакт. Основные друзья СССР из числа западных интеллектуалов при этом оказывались вовлеченными в отношения обмена, которые укрепляли в них иллюзию относительно их собственного влияния на советское руководство и основывались на публичном восхвалении ими Советского Союза. Подобные отношения были весьма значительными, постоянными и очевидно важными для обеих сторон.

К середине 1930-х годов советский строй прошел уже так много этапов развития, а внутренние и внешние черты системы представали такими разными перед иностранными наблюдателями, что любовь интеллектуалов к коммунизму просто невозможно было бы объяснить каким-либо одним принципом или идеей. Каждый попутчик должен был не только приспосабливать свою систему взглядов к просоветской позиции, но и занимать (нередко под влиянием хитроумной и индивидуальной работы советских посредников) квазинормальную позицию «друга Советского Союза». Исторические отношения попутчиков с советской властью также нельзя объяснить и какой-либо одной существенной чертой самих интеллектуалов, предопределявшей их путешествия на Восток. Привязать людей умственного труда к объекту их желания могло только совместное воздействие идей и опыта.

Для иностранных интеллектуалов дружба с Советами была статусом, который подлежал утверждению, возможно и посредством переговоров. Для советской стороны это было частью коммунистической стратегии разделения на врагов и друзей, занявшей чрезвычайно важное место в большевистской идеологии и практике. Немало усилий было потрачено историками и публицистами на то, чтобы понять, каким образом большевизм и сталинизм определяли своих врагов, поскольку это могло бы многое рассказать о природе режима и дать возможность сравнить его с другими системами {743} . В случае же иностранных гостей данный вопрос особенно важен, поскольку представление о связи между внешними и внутренними врагами всегда присутствовало в политической культуре раннего советского периода, а позже стало центральной, даже определяющей чертой Большого террора. Однако обратная и не менее показательная сторона медали (отношение режима к друзьям) практически не рассматривалась в научной литературе. Тем не менее обе стороны этой медали заслуживают внимательного изучения как единое целое. Друзья, как и враги, дают ключ к пониманию советской истории, к тому же те и другие были тесно связаны между собой. Пожалуй, здесь уместно отметить, что оппозиция Карла Шмитта «друзья — враги» — наиболее известная в этом контексте политическая теория — была разработана благодаря радикальному этатизму и коллективизму «проповедника крайности» в условиях «межвоенной конъюнктуры» {744} . [64]

Даже когда советские руководители поделили мир на «белое» и «черное», категория «друг/враг» применительно к иностранцам оставалась весьма условной. К друзьям почти всегда относились как к потенциальным оппонентам, а в крайне правых, фашиствующих антагонистах, наоборот, видели возможных друзей. Официальная дружба, как и преследование и уничтожение врагов, приняла гигантские масштабы. Великие западные интеллектуалы, сочувствовавшие советскому строю, становились знаковыми фигурами для советской культуры; однако их переводили и цензурировали, «приручали» и контролировали в такой степени, чтобы при случае они не могли своими выступлениями навредить советским мифам о самих себе. Классификация друзей и врагов была важным слагаемым при подсчетах достоинств и недостатков двух систем в их соревновании в предвоенный период, потому что друзьями руководили советские органы и предварительным условием настоящей преданной дружбы было безоговорочное признание превосходства советского социализма. Западные друзья были окружены восторгом и даже обожанием, которые свидетельствовали об их особом месте в советской мифологии. Однако друзья могли в одночасье стать врагами, если отказывались публично признать превосходство социализма. Можно немало узнать о цивилизациях, как, впрочем, и об индивидах, лишь по тому, как они выстраивают отношения со своими врагами и друзьями.

В 1932 году в книге, озаглавленной «Глазами иностранцев», массовой советской аудитории были представлены выдержки из произведений зарубежных писателей и журналистов о Советском Союзе. Вступительная статья к сборнику имела поразительное название: «Друзья и враги о СССР»{745}. Разделение на друзей и недоброжелателей было представлено исключительно в черно-белом ключе, что неудивительно. Однако в практике советской культурной дипломатии присутствовало и немало оттенков серого. Неопределенность, лежавшая в основе якобы очевидного разделения на врагов и друзей, приобретала большое значение для тех, кто собирался поехать в СССР. Начать с того, что марксистско-ленинская идеология рассматривала интеллигенцию как прослойку, вечно колеблющуюся между противоположными лагерями пролетариата и буржуазии, поэтому интеллектуалы, находившиеся между классами, теоретически могли быть втянуты в орбиту рабочего класса. Советская культурная дипломатия активно пользовалась этим идеологическим каналом. В плане распределения ресурсов или увеличения числа приглашенных чиновники всегда старались заранее определить уровень дружелюбия или враждебности намеченных гостей по их высказываниям и публикациям об СССР, что делало возможным появление многочисленных оттенков серого. В глазах советских чиновников статус иностранца отнюдь не был постоянным: друзья могли стать врагами, но некоторые враги могли быть «нейтрализованы» или даже по возможности обращены в сочувствующих. В результате получалась специфически советская смесь весьма растяжимых и условных классификаций внутри радикально-манихейского мировоззрения.

Разделение на врагов и друзей советского государства, будучи примененным к иностранцам, не всегда полностью совпадало с другим важнейшим делением — на «своих» и «чужих». Являясь иностранцами, и беспартийные интеллектуалы, и даже самые ревностные из друзей Советского Союза не могли стать до конца «своими». Луначарский мог называть Анри Барбюса в 1927 году «наш человек» — брат, друг и товарищ — отчасти потому, что тот был членом коммунистической партии, а также потому, что писатель действительно хотел лично поддержать большевиков{746}. Гораздо чаще можно было встретить высказывания, подобные словам председателя ВОКСа Федора Петрова, сославшегося в 1930 году на сочувствующих визитеров, которые не отказывали себе в удовольствии покритиковать советский строй: «Такого рода “друзья СССР”» (т.е. ложные друзья) не должны больше приглашаться в страну — как «злоупотребляющие тем гостеприимством, которое им здесь оказывается»{747}. Примечательно, что когда один из самых выдающихся «друзей» десятилетия, Андре Жид, после поездки в 1936 году в Советский Союз опубликовал книгу с критикой сталинского режима, то в мгновение ока превратился в злобного врага.

Меньшую известность получили случаи из истории советской культурной дипломатии, когда те, кого считали врагами (правые националисты, фашистские интеллектуалы и изредка даже члены нацистской партии), пользовались вниманием и расположением как потенциальные друзья. История внезапных и противоречивых переворотов в советском разделении на врагов и друзей приобретает большой интерес в свете того, что в правом крыле политического спектра межвоенной Европы также наблюдалась учащенная пульсация идеологической увлеченности и враждебности по отношению к большевизму и сталинизму.

В этой главе сопоставляются конкретные случаи такого рода взаимодействий — когда враги становились потенциальными друзьями и наоборот. Подобные случаи могли быть самыми разными. Например, приезд националистически настроенных фашиствующих немецких интеллектуалов накануне прихода нацистов к власти в Германии — крайне мало известный эпизод из истории советской культурной дипломатии. В то же время «отступничество» А. Жида в 1936 году и визит антифашистского изгнанника, писателя Лиона Фейхтвангера, предпринятый в разгар массовых репрессий как ответ на выпад Жида, вошли в число наиболее известных культурно-политических событий в СССР за весь межвоенный период. Первый эпизод — это пример тайной и весьма спорной даже для самих ее организаторов операции; второй — реализация методов столь масштабной огласки, что приезд Фейхтвангера не просто получил статус государственного визита высшего ранга, а стал в буквальном смысле историческим для миллионов советских граждан. В конце главы мы попытаемся сравнить попутчиков коммунизма и фашизма, принимая во внимание различия в той роли, которую каждый из этих режимов предписывал политическому насилию, а также факт эмоциональной самоидентификации иностранных интеллектуалов с Советским Союзом как с «родиной социализма». Последнее не имело аналогов в нацистской расовой общности (Volksgemeinschaft) и оставалось тем чувством, которое революционные националисты, восхищавшиеся Сталиным и обласканные советским государством, никогда не смогли бы испытать.

Фашистское движение в Италии и Германии — с идеологической ненавистью к коммунизму и одновременно с явной или тайной увлеченностью большевистской революцией — задавало внешние пределы советских устремлений к оказанию влияния на идеологически чуждый «буржуазный» мир, что являлось частью советской культурной дипломатии в контексте Веймарской республики с начала 1920-х годов. В течение почти десятилетия существовало определенное равновесие между леворадикальными немецкими «друзьями» и влиятельными «буржуазными» националистами, однако накануне прихода нацистов к власти последовали дополнительные советские попытки проникнуть внутрь экстремистских праворадикальных кругов. Вскоре возникла новая потенциально влиятельная партнерская организация, куда вошли и левые, и правые, главной задачей которой стало изучение советской плановой экономики: Arbeitsgemeinschaft zum Studium der Sowjetrussichen Planwirtschaft — Рабочее объединение по изучению советско-русского планового хозяйства, или Арплан. Эта организация была совершенно исключительной по своему составу, поскольку в ней оказалось значительное число «консервативных революционеров» и интеллектуалов, сочувствовавших фашизму. Историкам давно известно о существовании Арплана, но у них явно недостаточно информации об этом объединении.

Эта тема, однако, заслуживает более пространного обсуждения. До недавнего времени подобные взаимодействия были недостаточно хорошо изучены — не только из-за нехватки источников, но и в результате ограничений, добровольно наложенных на себя многими историками. Компаративистский подход в противовес транснациональному преобладал в изучении сталинизма и нацизма во времена пика популярности теории тоталитаризма. Схожая картина сохраняется и сегодня. Использует ли исследователь компаративистский подход (как «прикладной» при изучении тоталитаризма), чтобы провести параллель между двумя тоталитарными режимами, или для того, чтобы подчеркнуть различия между ними, — в обоих случаях он пренебрегает запутанной и нередко скрытой историей культурно-политических обменов. Политизированная дискуссия («спор историков», или Historikerstreit) по поводу попытки Эрнеста Нольте «установить “причинную связь” между ГУЛАГом и Освенцимом» еще больше запутала ситуацию. В советской историографии аналогом «спора историков», пожалуй, можно считать дискуссию по поводу «Черной книги коммунизма», разгоревшуюся при выяснении того, какая из систем являлась более кровавой{748}.

В последние годы новое поколение ученых начало возвращать из небытия информацию о сложных побуждениях, стоявших за российско-германскими связями, запутанными отношениями между советским и нацистским режимами, а также между праворадикальными и леворадикальными движениями. Несмотря на это, Майкл Гейер и Шейла Фицпатрик со всей ответственностью признают недостаточную изученность «переплетений» в истории двух стран — в отличие от хорошо исследованного «образа другого»{749}. В настоящих условиях новые работы историков дают лучшее представление о немецкой стороне, чем о советской. Появились значительные исследования как о воодушевлении, так и о враждебности по отношению к России и большевистской революции, в чем были замечены участники германской «консервативной революции» 1920-х годов, включая видных деятелей нацистской партии{750}. Что касается советской стороны, то здесь обсуждение международных тенденций слишком часто вращалось вокруг того, что именно думал по тому или иному вопросу Сталин — объясняющая все фигура, а не становилось систематическим исследованием предпосылок, практических действий или институций. Новые российские архивные материалы по Арплану позволяют дать подробную характеристику расширения отношений между советским режимом и правыми радикалами в Германии, а также вскрыть факты тайных дискуссий и неожиданные результаты взаимодействий между коммунистами и фашистами. С обеих сторон ставки были высоки: немецкие правые радикалы, открыто принимавшие некоторые элементы большевизма и сталинизма, вынуждены были сойти с политической арены после победы нацизма в 1933 году. В этой главе будут приведены доводы в пользу того, что через открывшиеся каналы общения с наиболее просоветскими «национал-большевистскими» элементами среди фашистских праворадикалов советские руководители получили чрезмерно оптимистическую и совершенно ошибочную оценку угрозы приближающегося триумфа фашизма в Германии.