Чтение онлайн

Три этапа политической активности высшего советского руководства, связанные с визитом Уэллса, можно рассматривать в качестве явления, вполне типичного для визитов подобного рода. Первый этап включал постоянное наблюдение, прогнозирование и борьбу за влияние между чиновниками, контролировавшими пребывание писателя на советской земле{708}. Второй этап состоял в суматошном обсуждении публикации текста беседы Уэллса со Сталиным. Текст был отредактирован и Сталиным, и Уэллсом, а затем вычитан Константином Уманским, высокопоставленным дипломатом, часто переводившим необходимые материалы для генерального секретаря, а также Майским, игравшим ключевую роль в организации визита, и всеми членами Политбюро. Наконец, выход в свет автобиографии Уэллса запустил серию дискуссий об адекватной реакции советского руководства: Литвинов высказывался за открытый ответ, тогда как Радек колебался и в конечном итоге обратился за окончательным решением к Сталину. Совет Радека был весьма показательным. Вместо того чтобы «ругать» Уэллса, он предложил подавить его «насмешкой». Кроме этого, он посоветовал не высмеивать писателя как личность, а проанализировать его с классовой точки зрения — как человека, отражающего «буржуазные предрассудки интеллигенции». Впрочем, когда Радек ознакомился с ответом Уэллсу, написанным Бернардом Шоу и опубликованным в журнале «New Statesman and Nation», он нашел решение получше: позволить драматургу самому высмеять Уэллса. После этого замечания Шоу были переведены на русский язык для советской прессы — за исключением сделанных неистовым ирландцем довольно бесцеремонных ссылок на Сталина как на националиста и оппортуниста{709}.

Разговор Сталина с Уэллсом, как и встреча с Барбюсом, позволяет прояснить, насколько вождь в своих беседах с западными интеллектуалами руководствовался сочетанием международных и внутриполитических целей. Преобладание британцев и французов среди деятелей, с которыми Сталин встречался в 1930-х годах, само по себе говорит о стремлении повлиять на общественное мнение стран, ключевых для советской внешней политики. В то же время тщательность, с которой генеральный секретарь и его окружение редактировали записи бесед с Уэллсом и прочими знаменитостями, а также широкое распространение их переводов на русский язык позволяют предположить, что руководство СССР придавало большое значение тому, чтобы эти записи дошли до советского читателя. Встречи с Людвигом, Уэллсом и Барбюсом были неразрывно связаны с ранними стадиями формирования культа личности Сталина, и это явно указывает на то, что культивирование образа вождя за рубежом было приоритетным направлением в пропаганде рассматриваемого культа в самом Советском Союзе.

Ромен Роллан, беседовавший со Сталиным 28 июня 1935 года в присутствии своей жены М. Кудашевой и своего большого почитателя А. Аросева, выступавших в качестве переводчиков, был попутчиком, представлявшим собой, вероятно, самое прославленное достояние советской культурной дипломатии. Писатель, драматург, музыковед и популярный биограф, являвшийся обладателем Нобелевской премии, Роллан имел большой авторитет и репутацию «великого писателя» (grand ecrivain). Советские посредники-интеллигенты, обращаясь к Роллану, именовали его «мэтром». Он был человеком, преданным высоким целям: один из самых выдающихся пацифистов периода Первой мировой войны, во время которой его нещадно за это поносили, он также активно выступал за культурное примирение Германии и Франции, а позднее стал ведущим защитником всей антифашистской культуры и сторонником диалога между Востоком и Западом. Весьма отличаясь от колоритного Шоу и нонконформиста Жида, Роллан многим напоминал священника: худой, болезненный, серьезный и аскетичный, он любил нравоучения и являлся весьма обязательным корреспондентом. Его симпатия к сталинизму не была ни простой, ни преходящей. Массовые репрессии и пакт с Гитлером поколебали ее, но полностью уничтожить не смогли. Кроме того, эта симпатия подпитывалась из удивительно большого количества источников. Некоторые из них относились к сфере идеологии и культуры — достаточно упомянуть давние социалистические взгляды Роллана и глубокое знание им истории Французской революции, а также его антифашизм и стремление к просвещению народа. Другие имели личный характер: его статус друга Советского Союза и роль посредников: не в последнюю очередь — его жены М. Кудашевой, а также давнего друга по переписке — Горького и всегда тревожно-внимательного Аросева. Возможно, самым поразительным и раздражающим фактором было то, что Роллан являлся «давним приверженцем культа героев»{710}. В 1935 году он перенес свое давнее преклонение перед великими историческим личностями на Сталина.

В неотредактированной русской версии беседы Роллана со Сталиным писатель восхвалял вождя как первого представителя и основоположника нового гуманизма. В своем вступительном слове Роллан говорил о миллионах жителей Запада, которые ждут, чтобы СССР показал им пути выхода из текущего экономического и морального кризиса. При этом, по его мнению, следовало не просто повторять слова Бетховена: «Человек, помоги себе сам!», а действенно помочь им и дать нужный совет {711} . [60] На реальной жизни Бетховена было основано самое известное произведение Роллана — монументальный роман воспитания «Жан-Кристоф» (1903–1912). Кроме того, написанная Ролланом в 1903 году научно-популярная биография композитора стала прообразом для целой серии трудов писателя под общим заглавием — «Жизни великих людей». Позднее Роллан обратил свой взор на Восток, чтобы там найти великих людей, жизнь которых вполне можно было превратить в миф: он нашел их в лице Толстого и Ганди. Впрочем, в то же время они являлись для Роллана и образцами для подражания, поскольку он стремился к тому, чтобы стать европейским Толстым. Во всех упомянутых работах, написанных для массовой аудитории в доступном, но серьезном стиле «высокой популяризации» (haute vulgarization), Роллан исследовал героическую природу гениев, которые успешно прошли сквозь тяжелые испытания, чтобы посвятить себя служению человечеству. В 1920-е годы страстное увлечение писателя фигурой Ганди, пацифизмом и панъевропейским примирением было вытеснено антиимпериализмом и стремлением к еще более грандиозному примирению — между Востоком и Западом. Роллан держал свои сомнения насчет национализма Ганди в тайне — даже когда махатма в 1931 году посетил фашистскую Италию; позднее в том же десятилетии Роллан почти так же тайно мучился, размышляя о Сталине и Советском Союзе. Поскольку пацифизм писателя беспокоил советское руководство, в 1935 году он постарался заверить генерального секретаря в том, что, симпатизируя СССР, не будет противодействовать войне ни при каких обстоятельствах {712} . Подобным отречением от прежних взглядов он скрепил свою дружбу с диктатором, а идеалом героического гуманиста вместо Ганди стал считать Сталина.

Более ранние герои Роллана излучали силу, но при этом все они были людьми искусства или интеллектуалами. Для него, как и для фабианцев, большевики представляли собой пример потенциального слияния в одном лице качеств интеллектуалов и людей дела. Писатель признался в этом, рассказывая Сталину о «новом гуманизме», и назвал Маркса и Ленина основателями «интеллектуальной партии» (la parti intellectuelle). Упомянутое слияние еще более выпукло проявилось в вышедшей в 1935 году книге Роллана «Спутники» («Compagnom de route»), в которой главы о его литературных «спутниках», Шекспире и Гёте, были дополнены главой о Ленине как о человеке, воплощающем потенциальный синтез русской революционной традиции и европейской культуры. «Два принципа, которые дополняют друг друга: “Мы должны мечтать”, — говорит человек дела [Ленин], а человек мечты [Гёте] говорит: “Мы должны действовать!”» {713} , [61] Когда Аросев встретился с Ролланом в Вильнёве накануне поездки писателя в СССР, он нашел его сожалеющим по поводу своей тихой жизни и жаждущим услышать рассказы о Сталине и революционном подполье. В личном письме, посланном из Москвы во время своего визита 1935 года, Роллан писал о Гамлете (который для самого Аросева являлся любимой метафорой колеблющегося интеллектуала) и сравнивал его с шекспировским воителем Фортинбрасом, чье имя в переводе с французского значит «сильная рука». По мнению писателя, Гамлет не мог уподобиться Фортинбрасу, поскольку в сердце принца датского было слишком много сострадания и страха. «Но в отличие от меня, Фортинбрас прав» {714} . После встречи со Сталиным Роллан, как радостно сообщил генеральному секретарю Аросев, пребывал в такой эйфории, что был готов расцеловать посредника: встречу с советским вождем писатель счел одним из величайших свершений своей жизни {715} .

Среди основных проблем, затронутых Ролланом в разговоре со Сталиным, был статус «самых искренних друзей СССР», к которым писатель, конечно, относил и себя самого. Все конкретные политические вопросы, поднимавшиеся Ролланом, — о стороннике изгнанного Троцкого Викторе Серже, арест которого вызвал большой резонанс в Европе, и о явно негуманном Постановлении ЦИК и СНК СССР от 7 апреля 1935 года, которым устанавливалась уголовная ответственность для несовершеннолетних с двенадцати лет, — были сформулированы с точки зрения его собственного желания и способности объяснять внутренние советские дела Европе. «Я совершенно уверен, что он был достоин этого наказания…, но нужно было дать объяснение этому факту для массы друзей СССР». Роллан призвал Сталина начать «разъяснительную кампанию» для сочувствующих и предложил себя на должность лица, которое занялось бы передачей особо важной информации — возможно, при посредстве ВОКСа. Действительно, на протяжении первой половины 1930-х годов Роллан не раз жаловался Горькому на то, что ему не хватает информации, чтобы развеять сомнения и опровергнуть обвинения против Советского Союза. Сталин же, со своей стороны, признал, что советское руководство недостаточно «осведомляет и вооружает наших друзей», но в то же время заметил — причиной этого является простое уважение к независимому положению людей, живущих в других условиях и странах: «Руководить из Москвы этими людьми было бы с нашей стороны слишком смело»{716}. Подобные пассажи подтверждают замечание переводчика, работавшего с советским вождем в годы войны: «Сталин любил и умел пускать иностранцам пыль в глаза»{717}. Принятые в 1935 году драконовские меры по борьбе с преступностью среди несовершеннолетних, как объяснил Сталин, преследовали исключительно педагогические цели и были направлены главным образом на то, чтобы припугнуть опасных хулиганов и бандитов. По вполне очевидным причинам обнародовать подобный факт было нельзя. «Это верно, это верно», — ответил Роллан и позднее рассуждал в своем дневнике о том, что люди Запада забыли о той «старой варварской России», которой приходилось противостоять большевистским вождям{718}. Сталинские объяснения могли убедить Роллана, но советские читатели, скорее всего, нашли бы их весьма нелепыми. Возможно, именно поэтому текст беседы Роллана и Сталина, подобно ряду других бесед с иностранцами, так никогда и не был опубликован.

В 1935 году Роллан продемонстрировал тонкое понимание своего «дружеского» статуса. Например, в письме, адресованном вождю, писатель по завершении своего визита (20 июня 1935 года) ручался, что никогда в жизни не отступится от принятых им обязательств защищать героическое строительство нового мира. Даже после периода Большого террора он соблюдал свои обязательства и нигде публично не критиковал советский строй{719}. В конечном итоге Сталин решил чем-нибудь отблагодарить Роллана. На проходившем в январе 1935 года в Париже Международном конгрессе писателей в защиту культуры несколько выступавших, симпатизировавших Троцкому, подняли вопрос о заключенном в тюрьму Серже. В порыве, который на первый взгляд казался осознанием разумной необходимости, но, с другой стороны, выглядел как великодушная милость со стороны самодержца, Сталин объявил Роллану, что не видит никаких причин препятствовать освобождению Сержа. Более того, советские лидеры были уже вполне привычны к подобным предложениям, поступавшим от советских же интеллектуалов, — Сталин обращался с Ролланом практически так же, как с его замечательным покровителем Горьким. В действительности дело Сержа показало, насколько важны были для поддержания статуса Роллана как «друга» его отношения с Горьким. После того как Сталин сделал свое заявление, Роллан связался с Горьким, а тот написал своему другу Ягоде — и вскоре Серж уже был в Париже{720}.

Впрочем, для советского руководства настоящая дружба подразумевала следование советскому курсу, каким бы он ни был и куда бы ни вел, а не предоставление зарубежным друзьям секретной информации о своих намерениях и стратегиях, о чем столь настоятельно просил Роллан. Судя по всему, писатель вполне искренне переживал по поводу того, что европейское общественное мнение относительно СССР существенно страдало от недостатка информации, но вместе с тем пытался предстать перед Сталиным как человек, знающий Европу и европейские дискуссии гораздо лучше, чем советское руководство. Если бы он мог сослаться на информацию, полученную непосредственно от руководства СССР, это, без сомнения, значительно повысило бы его статус среди интеллектуалов и людей искусства, принимавших участие в дискуссиях о Советском Союзе. Но Роллан не смог получить ответа даже на запрос о публикации расшифровки его собственной беседы со Сталиным или выдержек из нее для использования в европейских дебатах. Многочисленные обращения к Сталину не приносили результата. На приеме в ВОКСе Роллан даже попытался заручиться поддержкой Бухарина, с которым впервые встретился 25 июня 1935 года и позднее встречался еще дважды. Незадолго до показательных судебных процессов охваченный отчаянием Бухарин пытался поставить себе в заслугу преданность Роллана делу советской власти — 1 декабря 1936 года он говорил Молотову: «Надеюсь, что я так убедительно говорил, что и здесь есть капля моего меда, когда РР [Ромен Роллан] себя ведет не так, как А. Жид»{721}.

Брак Роллана дал ему возможность во время визита в СССР в 1935 году встретиться с родственниками М. Кудашевой, и в частности с ее сыном, Сергеем Кудашевым, на тот момент — студентом Московского университета. Сергей встречался с Ролланом в частной обстановке, и они говорили об условиях жизни в Советском Союзе, об идеологическом конформизме и о терроре, развернувшемся в Ленинграде после убийства Кирова{722}. Таким образом, роллановская апология сталинизма не была основана на полном отсутствии достоверной информации.

Решение Роллана поддерживать свой статус верного друга Советского Союза нельзя объяснить исключительно преклонением перед героями. В определенной мере его некритичная реакция была обусловлена и культурной логикой. Точно так же, как германские левые интеллектуалы начиная с 1920-х годов осуществляли тесное взаимодействие с советской культурой, французским интеллектуалам Народный фронт принес свои дома культуры, театр агитпропа и рабочие университеты — народное просвещение, направленное против фашистской угрозы, было излюбленной темой Роллана. Уже в начале XX века Роллан стал одним из основоположников движения народного театра, а его работы оказали весьма существенное влияние на советских теоретиков массовых праздников. Кроме того, писатель был очарован идеями «нового человека» и «нового мира», которые должны были привести к перерождению болезненного Запада. Во время своего визита Роллан, подобно многим другим деятелям, был крайне воодушевлен шумными ликующими толпами, увиденными им на Красной площади. 30 июня 1935 года он сидел рядом со Сталиным на трибуне Мавзолея Ленина, наблюдая за парадом физкультурников. «Праздник народа — великолепно!» — воскликнул писатель{723}.

Роллан, как и многие иные французские интеллектуалы и ученые, был весьма склонен рассматривать российскую революцию сквозь призму французской. Представления французов о революционном прогрессе, несмотря на террор, могли оправдать действия советского руководства с «исторической» точки зрения{724}. Судя по всему, с подобной позиции антифашизм и международное культурное антифашистское движение имели свою собственную привлекательность в политической культуре различных стран.