Чтение онлайн

Алексей пожал плечами:

— Да откуда ж мне знать…

— Вот и я не знаю… Не то государыня милость явила, не то — вовсе насупротив…

Вздохнул невесело и вновь глянул на Алексея:

— Дело у меня к тебе, Лексей, давай привал устроим, погуторим маленько…

Они спешились, отпустили лошадей попастись на свежей, едва проклюнувшейся травке, а сами присели под разлапистым деревом на обочине. Над головой легко шевелились ветки, падавшие от них яркие, будто углем начерченные, тени ползали по земле. Пахло влажной почвой, мхом и прелыми листьями.

— Я вечор[1] в конюшню-то пошёл, коня тебе приискать, глядь, а в стойле мерин чужой, — начал Розум тихо. — Конюха спрашиваю, чей таков? А это, говорит, того офицера конь, что Богу душу воротил недавно. Ну того, что от оспы помер. — Казак перекрестился. — Я поглядел, при нём сбруя справная и седло, а к седлу две сумы приторочены. Одна пустая, а во второй — бумаги.

Розум вынул из-за пазухи пакет и положил рядом с собой. Алексей посмотрел удивлённо.

— Глянул я те бумаги, а там и пашпорт, и приказ о переводе в Преображенский полк, и ходатайство от полкового командира.

Алексей Григорьевич ещё помолчал, а потом продолжил:

— И вот чего мне подумалось, парень: поручик тот из Смоленска в Петербург переведён, ехал к месту службы, там его не видал ещё никто. Собою он нерослый да ледащий, совсем как ты. И на лицо похож, только ты сивый, а он ржавый… Смекаешь, о чём толкую?

Алексей, внимательно глядя на собеседника, качнул головой.

— Бери бумаги и станешь поручик Егупов. Будешь служить верно — глядишь, жизнь и наладится безо всяческих интриг крамольных.

— А коли вызнает кто? — спросил Алексей тихо. — Может, у него семья есть или родственники…

— Нету никого. Он, когда кончаться стал, к нему батюшка Антипий пришёл, поисповедовать. Ну исповедал, причастил, а после спрашивает — кого известить о его кончине? Тот и отвечает, дескать, некого извещать, одинокий я, семейства и сродников близких не имею.

Алексей задумался, чувствуя смутное волнение.

— Что ж, — решился он наконец, — давай бумаги! Может, это и впрямь промысел Божий. Спасибо тебе.

— Не за что, — отозвался Розум. — И рад бы тебе по-настоящему помочь, да только что я могу?.. А в столице будешь, в гости заглядывай, крестник, завсегда тебе рад!

[1] накануне вечером

— Алёшка! Господи, счастье какое! — Филипп тряс его уже минут десять, не выпуская из объятий: обнимал, тормошил, поворачивал, рассматривая с разных сторон, точно Алексей был диковиной заморской. В глазах стояли слёзы, которых князь совершенно не смущался.

— Да погоди ты меня трясти, всю душу вытряс, — рассмеялся Алексей.

Неистовая, безудержная радость Филиппа отчего-то смущала его.

— Лиза где? Расскажи, как вы тут? Здоровы? Всё ладно?

— Лиза в церкви вместе с Элен. Скоро вернутся. Элен теперь всё время с ней… — Филипп отчего-то замялся, бросив на Алексея быстрый странный взгляд.

У того похолодело сердце.

— Случилось чего? Лиза в порядке?

— В порядке. — Филипп улыбнулся. — Она сама тебе расскажет.

Но дожидаться возвращения Лизы Алексей не стал, он не мог больше ждать ни минуты. И как был, бледный от недосыпа, в забрызганном грязью кафтане, отправился в сопровождении Филиппа в церковь, видневшуюся на взгорье.

Волнуясь так, что зубы норовили пуститься в пляс, Алексей вступил в потемневшее от времени бревенчатое здание. В церкви ветхозаветной завесой висел сумрак: закатное солнце, проникавшее в крошечные слепенькие оконца, света почти не давало. Служба закончилась, свечи догорали, сладко пахло ладаном и воском, перед образами ещё вздрагивали трепетные огоньки лампад.

Он увидел Лизу сразу. Она стояла на коленях возле старинной иконы Богородицы. В беззвучной молитве шевелились бледные губы, и взгляд, обращённый на Пречистую Деву, весь сотканный из упования, переворачивал душу. По щекам текли слёзы — не капали, а струились, будто ручей.

Алексей замер в нескольких шагах от неё, не решаясь окликнуть, но она его не замечала, всем существом погруженная в горячую, истовую молитву.

Элен, стоявшая чуть в стороне, увидела его первой. Она тихо вскрикнула, зажав себе рот рукой, кинулась было к Алексею, но Филипп, вошедший за ним следом, перехватил жену и неслышно увёл прочь.

Алексей глядел на Лизу, на заплаканное лицо, бескровные губы, выбившуюся из-под платка прядь тёмно-русых волос. Его наполняла болезненная, пронзительная нежность, отзывавшаяся в груди острой физической болью.

Лиза молилась долго. Он не слышал, какие слова она находила, чтобы упросить Царицу Небесную защитить и спасти его, но знал, что лишь благодаря этим словам не остался лежать на утоптанном, окровавленном лесном снегу.

Наконец, Лиза трижды перекрестилась, тяжело, с усилием, поднялась, поцеловала икону и повернулась к выходу. В первый момент она, кажется, не поверила своим глазам — замерла на месте, вся подавшись вперёд. А потом издала сдавленный полувсхлип-полустон и бросилась к Алексею. Мгновение, и он уже прижимал её к себе и целовал, целовал, целовал…

Весь вечер Лиза не то что не отходила от Алексея — не могла даже отпустить его руку. Она была как в тумане, звуки сливались в неопределимый шум, она видела лишь, как шевелятся губы, но слов не различала. Рука, вцепившись в которую она сидела за столом, была якорем, что привязывал её к реальности. Тёплая, крепкая, она держала Лизу, не давая опрокинуться в небытие, подтверждая, что он и в самом деле рядом, не призрак, не фантом, не сон, не плод её надорвавшегося сознания… Время от времени, забывая о находящихся вокруг, она начинала судорожно ощупывать его — плечи, грудь, лицо. Алексей прижимал её к себе, и на некоторое время она затихала, провалившись в близкое к обмороку состояние.

Зачем-то Элен оторвала Лизу от Алексея, проводив на ночь в её комнату. Смешно! Какие уж тут приличия, когда ни одно платье не налезает.

Подождав, пока в доме всё стихнет, Лиза выскользнула из спальни, босиком пробежала по коридору и толкнула дверь в комнату Алексея. Холод пола мгновенно распространился по всему телу, и её заколотила дрожь. Алексей крепко спал, слышалось ровное дыхание, подрагивали губы. Она прилегла рядом.

Мерно отбивали время часы в гостиной, звук у них был дребезжащий, надтреснутый, точно у расстроенного клавесина; вдоль потолка ходили тени. Они, как в детстве, складывались то в диковинных животных, то в рыцарей, закованных в тяжелые латы, то в замки с башнями причудливой формы. Лиза приходила в себя, слушала стук своего сердца, время от времени лёгкими пальцами пробегала то по лицу Алексея, то по волосам, то по шее. Скула была чуть шершавой от проступившей щетины, и это телесное ощущение вновь и вновь помогало ей убедиться в реальности происходящего.