Чтение онлайн

— Не сердись. — Она виновато потёрлась щекой о его затылок. — Я знаю, как ты относишься к Ладыженскому… — Элен запнулась, не зная, как выговорить вслух то, что тревожило её. — Но он так странно вёл себя с ней… Как ты думаешь, он женится на Лизе?

Лошадь прядала ушами, всхрапывала, вскидывала морду и категорически не желала двигаться вперёд.

— Да что с нею нынче! Ровно с ума сошла… — Возница спрыгнул с облучка и в сердцах рванул под уздцы — Но, проклятая! Анчутка на тебе, что ли, ездит?

— Да погодь, Клементий, — отозвался чернобровый красавец богатырской стати и тоже выпрыгнул из саней. — Не доехали-то самую малость. Вон уж и порубки наши видать, присыпало их вчерашней метелью. Да не рви ты её за уздейку. Пускай покуда тут постоит, успокоится.

И он зашагал в сторону знакомой поляны, проваливаясь по колено в сверкающий пушистый снег. Солнце сияло так, что мгновенно заслезились глаза.

— Красота-то какая! Эх…

Возница, однако разделять восторги спутника не спешил, привязывал лошадь к дереву, сердито выговаривал ей, обзывая «волчьей сытью» и «ослихой».

Обогнув купу молодых ёлок обочь дороги, богатырь вышел на широкую прогалину и остановился как вкопанный.

— Клементий! Глянь-ка…

Возница, уже закончивший читать нравоучения кобыле, догнал его и, выглянув из-за плеча, охнул и подался назад:

— Господи Иисусе… Вот так дела, Лексей Григорич…

— А ты «волчья сыть», «волчья сыть»… Как же ей не бояться, когда тут этакое…

Просека напоминала побоище. Окровавленный снег утоптан, а посреди просёлка лежали перевёрнутые чухонские сани и две растерзанные лошадиные туши. Чуть поодаль нашлось и обезображенное тело человека.

— Эх, горемыка… — Клементий сдёрнул с головы треух и перекрестился. — Ведь две версты до нас не доехал… Схоронить надо, Лексей Григорич…

— Схороним, конечно. Погодь, давай сани кувырнём. Подцепим их к нашим, да и довезём бедолагу… Эх, отпевать-то его как, коли незнамо кем крещён?

Вокруг саней валялись кровавые ошмётки лошадиных внутренностей и пахло, как на бойне. Мужчины с двух сторон ухватились за опрокинутую повозку и без особых усилий поставили её на полозья.

— Лексей Григорич! Глянь…

На снегу под санями лицом вниз неподвижно лежал человек.

— Простынешь, Григорич… — Клементий неодобрительно покачал головой, глядя, как спутник стянул с себя тулуп и пытается закутать человека, лежащего в санях.

— Ништо, не успею! — отозвался тот и забрался на облучок. — Поехали, Клементий, покойника после заберём. — Он обернулся в сторону, где виднелось на снегу скорчившееся тело, сдёрнул малахай и поклонился в пояс: — Ты уж прости нас, добрый человек, не серчай…

Второй вскочил в сани, богатырь гикнул мощным басом, и нервно топтавшаяся на месте кобыла взяла с места резвой рысью.

Не прошло и получаса, как сани въехали в село и подлетели к группе затейливых каменных строений, стоявших наособицу от крестьянских дворов. Тот, что звался Алексеем Григорьевичем, легко, словно младенца, подхватил свою находку и понёс в горницу.

— Антиповна! — на ходу крикнул он куда-то внутрь. — Баню затопляй! Да поживее!

За покойником отправили мужиков из села, а сами занялись своей находкой. Теперь Алексей Григорьевич смог рассмотреть её как следует. Человеку, найденному под опрокинутыми санями, было на вид лет тридцать, черноволосый, смуглый, на щеке глубокий шрам, должно быть, от сабли. Первым делом его отнесли в расположенную на заднем дворе баню, раздели и бережно вымыли.

— Глянь-ка, Григорич, — негромко позвал Клементий, окатив незнакомца тёплой водой.

Алексей Григорич присвистнул — вода, стекавшая с волос, напоминала чернила.

— Ну-ка… — Он склонился над лежащим и провёл рукой по лицу, на ладони остался отчётливый коричневатый налёт. — Вот так дела! Никак, ряженый…

Клементий намочил тряпицу и тщательно отёр всё лицо — кожа сделалась белее, уродливый шрам со щеки исчез вовсе, и человек, лежавший перед ними, вдруг оказался моложе лет на десять.

— Ох, Григорич… — Клементий тревожно взглянул на приятеля. — Кабы нам с ним в беду не угодить…

Но тот легкомысленно махнул рукой.

— А ты не болтай, и не угодим. Его же кроме нас с тобой и не видал никто. Ладно, опосля разберёмся, что за гусь. Ноги мне его не нравятся. — И чернобровый нахмурился.

Клементий покачал головой.

— Обморозился, горемыка. Немудрено… Часов десять на снегу пролежал, не меньше.

Из бани Алексей Григорич отнёс найденного к себе в горницу, уложил на кровать и отправился в дальние покои.

Высокая красивая женщина в тяжёлом парчовом сарафане и бархатной с жемчугами кике[1] раскладывала за столом пасьянс.

— Здорова ли, матушка? — Он подошёл и по-хозяйски поцеловал красавицу в губы.

— Здравствуй, Алёшенька! — Женщина ласково улыбнулась. — Что-то с утра тебя не видно. Чем занят?

— По дрова с Клементием ездил. В рощицу берёзовую, что в сторону Рыбинки. Мы там давеча напилили, а все зараз не увезли, ну и решили по морозцу прогуляться.

Женщина поморщилась:

— Чай, окромя тебя дров у нас некому напилить? Ты ж мой управляющий, а не дровосек…

Мужчина усмехнулся и, присев рядом, притянул красавицу к себе.

— Ну не сердись, душа моя, надо же было вчерашний хмель из головы выгнать…

— Его туда и впускать не стоило, — фыркнула женщина и нахмурилась.

— Ну не серчай, матушка… Виноват… Знаешь ведь — папашина кровь дурная во мне бродит. Ты в следующий раз, как забедокурю, вели меня башкой в сугроб сунуть, я и опамятуюсь…

И быстро, чтобы избежать новых упрёков, добавил:

— Погодь, Лиза, слушай дальше-то, я ж не досказал тебе… Прошли мы через рощу, а там всё в следах кровавых, две лошади растерзанные лежат и человек… А рядом сани перевёрнутые. Мы их подняли, а под ними ещё один — живой. Повезло ему, сани чухонские — с высокой спинкой, прикрыло ими, волки и не добрались. Вытащили мы его, а он уж замёрз почти. Ну и скорей сюда. Привезли, в бане отогрели. В беспамятстве он, не очнётся никак — стонет только, и ноги, статься, дюже поморожены. Медикуса бы к нему…